Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Но в Кровавом Лагере повсюду камеры. Я их видела. И теперь на Острове сокровищ. Тоже из-за вандализма. А подводные лодки Фармы всегда где-то там снуют туда-сюда, может быть, разыгрывают какую-то адскую версию Марко Поло с кривоногими женщинами, в честь которых Куинт произносит тосты, поднимая свою рюмочку виски. А еще в небесах летают дроновые глаза Лемми.

Передвигаться здесь незаметно становится все труднее и труднее. Я привыкла к тому, что прежде камеры стояли только в раздевалках и туалетных кабинках, их и следовало опасаться. Теперь уединение я могу находить только, пожалуй, на кладбище.

Никого не интересует, о чем я говорю с вами, мистер Холмс.

– Яхта, – говорю я, вытягивая в ту сторону губы.

– И как нам привлечь их внимание? – спрашивает Джослин. – Поджечь лес?

Она и теперь права, черт ее побери.

– Тут остались… другие, – наконец выдавливаю я. – Мы не можем их оставить.

Джослин втягивает воздух через зубы, с ненавистью выслушав мое возражение.

– Куда они ушли? – спрашиваю я, хватаясь за эту соломинку, так как чувствую, что мои слова нашли отклик в ее душе.

Будь я настоящей последней девушкой, то я бы в первую очередь думала об останках лесопилов, а не о чем-то таком, что подкрепило бы мои слабые аргументы.

Джослин вскидывает руку в сторону леса, как бы говоря, что останки раскиданы там, как подстреленные тетерева, и затея эта уже безнадежна.

– Сколько их? – провожу свою линию я.

Джослин щурится, подсчитывает в уме, наконец выдает:

– Десять?

Я насчитала одиннадцать, но ни она, ни я не указывали, считаем ли мы себя или друг друга, а потому цифры близки к реальным.

– Но у них есть бензопилы, – говорит она, словно все еще склоняется к варианту большого заплыва.

– Это к лучшему или к худшему? – не могу не спросить я.

Вместо ответа Джослин только выдувает воздух через зубы. Мы обе разглядываем тени под деревьями позади нас, ждем, что там появится фигура моего отца и примет за нас все наши решения.

Но он, видимо, робеет. Не могу понять почему.

– Почему ты сюда приехала? – спрашиваю я у Джослин. – Ты ведь не… я хочу сказать, не ради ведь денег.

Я даю ей понять, что видела ее внедорожник. Он стоит больше моего дома, ничуть в этом не сомневаюсь.

Джослин, похоже, не слышит меня, не сводит взгляда со сгущающейся надолго и всерьез темноты.

Хеллоуин – иного и ждать не приходится.

Я поворачиваюсь к яхте – хочу помахать им целой рукой, может, повезет наконец, но в этот момент Джослин тихим голосом отвечает:

– Потому что не собиралась возвращаться.

Эти слова останавливают мою руку. Вероятно, именно в тот момент, когда Лемми в самом деле смотрел прямо на меня, да.

– Что ты сказала? – спрашиваю я, стараясь говорить тихим голосом, без малейшей жести.

– Ты прекрасно слышала.

Да, слышала. Просто самоубиться в огне пожара – не очень-то отвечает паттерну поведения последней девушки. И, как это ни глупо, но со стороны моей учительницы плавания странно говорить со мной на равных. Обнажать передо мной свою душу, вместо того чтобы сказать мне: не растопыривай пальцы, двигай ногами, дыши.

Но?

Я ведь еще и та девушка, которая приплыла к Утонувшему Городу в каноэ, вскрыла себе вены на запястьях, чтобы впустить ночь. Выпустить мою жизнь.

Я знаю, что я сказала Стрелковым Очкам, что эта цена разрешения стать частью тех фильмов, что я люблю, постоянной частью, но… я не лгала ему, я не смогла бы ему солгать. Но с тех пор я не вылезаю от консультантов-психологов и психотерапевтов.

Шарона объясняет мне это таким образом (не знаю, где она берет все это, поскольку я абсолютно уверена, что она выросла в городской квартире – или как это называется: «элитный дом» или «дом без лифта»?): когда олень застревает рогами в ограде, он пытается продраться дальше или перепрыгнуть на другую сторону, поначалу он борется, но в какой-то момент успокаивается, смиряется со своей судьбой.

Не знаю насчет Джослин, у каждого своя история, причины другие, но я склонна думать, что и я, может быть, поступаю именно так? Траектория моей жизни всегда влекла меня к середине озера, вот что я имею в виду. Я могу как угодно объяснить это – сделать крупным и романтическим, трагическим и подростковым, но на самом деле я была тем оленем, который так окончательно запутался в этой ограде-убийце, что никакой надежды не осталось.

И потому я оттолкнулась от пристани в каноэ.

И если бы Стрелковые Очки не позвонил Харди в ту ночь, то… ничего бы этого не было. Конкретно я тут не вступаю в противоборство с Джослин Кейтс, последней девушкой предыдущего поколения, которой никогда не пришлось доказывать свою храбрость в противостоянии с большим злом, она держала ее в готовности, ждала того дня, когда в ее храбрости возникнет нужда.

Вот только мужа у нее забрали. И сына.

Возвращаясь домой с этих похорон, она наверняка чувствовала, что сама все сильнее запутывается в своей изгороди.

– Но мой отец, ты не… ты не позволила ему, – говорю я ей, не произнося слов «убить тебя», потому что уже и без того в воздухе висит избыток смерти.