— Предлагаю назвать наше издание «Земля и воля», — заявил на первом заседании редакционной группы Кравчинский. — Почему именно так? — обратился к Морозову, который задал этот вопрос. — Да потому, что так называется наш союз, так назывался кружок, к которому принадлежал когда-то Чернышевский.
— Возможно, при крепостном праве, — откликнулся снова Морозов, — такое название имело бы смысл, а теперь, мне кажется, лучше подошло бы «За свет и свободу» — более злободневно.
— Очень уж по-книжному, — возразил Сергей.
«Как все же время меняет человека, — думал Сергей. — Еще совсем недавно я спорил с Плехановым и Лопатиным о полезности пропаганды, а сегодня сам агитирую за это. Проходят годы, новое властно стучится в дверь».
Земля и воля!
Неправда, что устарел этот лозунг! В нем вечное стремление к свободе, независимости, стремление быть хозяином своей земли. Да, провозглашена реформа, ликвидировано крепостничество, но что от этого изменилось? Крестьянин не властен что-либо изменить в системе землепользования. Как принадлежала она помещикам, так правдами и неправдами у них и осталась. Ее еще надо отвоевать, вырвать. К ней, настоящей, еще идти да идти! Не одни усталые ноги споткнутся, не один упадет на этих перегонах, но идти надо, другой дороги нет. Об этом он напишет в редакционной статье к первому номеру, изложит как программу действий. Это неправда, что им, революционерам, не дорога человеческая жизнь. Она — священна! Но если царизм пренебрегает жизнями тысяч и тысяч людей, не считается ни со взглядами, ни с убеждениями других, тогда... тогда смерть за смерть. Впрочем, не к расширению террора его призывы, не этим путем придут массы к своему освобождению. Против класса может восстать только класс. Разрушить систему может только народ.
В статье были и спорные вопросы. Дворник, например, выступил против призыва идти в «море народное».
— Мы уже были там, Сергей, — убеждал он, — были, видели, чем это пахнет, и потому отказались от такой деятельности. Зачем же снова направлять молодежь по старому пути?
Кравчинский недовольно морщил лоб.
— Я вовсе не призываю к хождению в народ. Но быть с народом, среди народа, в самой гуще его жизни — наша постоянная обязанность. Иначе мы оторвемся, Александр, от масс, не тебя в этом убеждать, ты ведь волк стреляный.
— Все же эта мысль требует уточнения.
— Хорошо, хорошо, — авторитетно поддержал Клеменц. — Не можем же мы действительно полагаться лишь на один журнал. Живая пропаганда — это воздух, который будет держать нас, без живой пропаганды как без воды.
Морозов написал для журнала «Попытку освобождения Войнаральского» — поучительный, как он говорил, рассказ о том, чем не надо увлекаться, если нет реальных возможностей. Однако Дмитрий, мотивируя незавершенность факта, то есть намекая на активное требование Перовской продолжать попытки освобождения «централочных», отклонил материал и предложил собственное «Письмо чистосердечного россиянина» — полуфельетон, полупублицистическую статью с критикой устоев самодержавия.
Их однодумец, адвокат Александр Ольхин, дал стихотворение, написанное по случаю убийства Мезенцева. Хотя в стихотворении не упоминалось ни имени, ни фамилии героя, однако все знали, что стихотворение посвящено Кравчинскому. Звучало оно словно песня, словно гимн победителю.
...Стояла осень, туманная, ветреная, частые дожди сбивали с деревьев пожелтевшие листья, и мутные потоки уносили их в Неву.
Река дыбилась холодными свинцовыми волнами, билась о гранитную набережную, словно вгрызалась в нее.
Сергей снова перебрался к Личкусам. И хотя Клеменц проживал в другом конце города, решили собираться у него, поскольку он приехал недавно и полиция, занятая поисками неуловимого террориста, еще не успела взять его «на заметку».
Газета должна была вот-вот выйти в свет. Из типографии сообщали, что большинство статей и корреспонденций набрано, бумага приготовлена.
— Даже не верится! — восхищенно говорил Морозов. — Подпольное революционное издание в Петербурге! Фантастика! Не поверят. Хоть бы одним глазком посмотреть, где она, какая она, типография. Кто там работает, а, Сергей?
— Не дразни, — унимал его Кравчинский. — Ведь знаешь, что нельзя.
— Но мы же сотрудники. Нам что, не доверяют?
— Одно дело сидеть здесь и писать, листать бумаги, а совсем иное — стоять у машины, держать в руках шрифт. И вообще...
— И вообще, Николай, тайна есть тайна, — резонно заметил Клеменц. — Для чего-то, видишь ли, она существует. А для чего — сам догадайся.
