Морозов соглашался, говорил, что все понимает, но так ему хотелось посмотреть типографию, что он то и дело возвращался к этому разговору. Однако Кравчинский был тверд. Только он имел право доступа в типографию, знал, где она находится, хотя ни разу этим правом не воспользовался. Конспирация прежде всего! Он знал Буха, Василия Буха — в действительности его звали Николаем, — связного, получал через него корректуру, таким же образом и возвращал ее.
Интересный человек этот Бух. Сын генерала, племянник сенатора, навсегда порвал со своими.
У Василия был паспорт чиновника какого-то министерства, что давало ему возможность свободно общаться с «внешним миром». Другие же работники типографии выходили из помещения в крайних случаях. В огромном портфеле Буха — если бы кто-нибудь заглянул туда — можно было найти все: свежие нелегальные издания, оттиски статей, бумагу для очередных брошюр, листовки и т. п.
Кравчинский встречался с Бухом в условленном — абсолютно нейтральном, далеком от всех явочных квартир — месте и всегда дивился спокойствию и поразительной выдержке молодого человека. Казалось, он совершенно лишен способности говорить — таким упорно-молчаливым являлся на свидания. Глядя на него, Сергей часто думал о том, сколько новых молодых сил, несмотря на жестокие преследования, на всяческие притеснения, на постоянную угрозу тюрьмы, каторги, смерти, становятся в шеренги бойцов. Друг друга отважнее, друг друга талантливее. Вот хотя бы этот, Валерьян Осинский, с которым недавно познакомился. Хорош собою, чертовски умен, отчаянно смел. О нем, совсем еще юном, уже ходят легенды.
...А паутина, которую плело вокруг Кравчинского Третье отделение во главе с новым шефом Дрентельном, становилась ощутимее, кольцо с каждым днем сжималось. Вот уже и возле квартиры Малиновской замелькали подозрительные субъекты, каждый идущий сюда чувствовал за своей спиной пристальные взгляды шпиков.
Однажды Николай Морозов, проживавший на окраине города у присяжного поверенного Ольхина и, кажется, влюбленный в Любатович, провожая девушку, наткнулся на низкорослого, с длинными, до плеч, волосами и похожими на расплющенную картофелину носом шпика. Тот явно кого-то выслеживал, потому что, приблизившись, долго всматривался в лицо Морозова. Во второй раз они встретились на Николаевском мосту, неподалеку от квартиры Адриана Михайлова, и снова обменялись взглядами. Потом — уже в обществе высокого бритоголового толстяка — Николай видел его вблизи дома, где жил их товарищ.
Итак, сомнений быть не могло: их, по крайней мере кого-то одного, засекли и теперь выслеживают остальных. Необходимо принимать срочные меры. Кравчинский это понимал, требовал от товарищей, прежде всего от Адриана и Баранникова, своих сообщников по убийству Мезенцева, немедленно скрыться, а сам... Вот уже прошел месяц, второй, теперь уже третий после акции, а он еще здесь, никуда не выезжает, пишет, редактирует издание, женится. Просто чудо. Дивятся даже те, кто хорошо знает Сергея, кому поручено его охранять.
И все же... Это случилось в одно октябрьское утро. Сергей был у Личкусов, когда влетел Александр Михайлов и бросил с порога:
— Трощанский арестован.
— При каких обстоятельствах? — невозмутимо спросил Кравчинский.
— Еще не знаю. Я только что оттуда. Знак безопасности на месте, а в квартире засада. Чуть было не попал к ним в руки.
Дворник был взволнован, говорил прерывисто, часто переводя дыхание.
— Постой, расскажи толком, — остановил друга Сергей. Затем попросил Фанни принести чай.
— Подхожу к дому — сигналы на месте, звоню — открывается дверь, и вдруг — кто бы, ты думал, меня встречает? Жандармский унтер! «Входите, входите», — приглашает. Я сразу сообразил: «Мне, говорю, к модистке, я ошибся», — а этажом ниже действительно живет модистка. Смотрю — за унтером еще две жандармские морды. «Мы, говорят, не можем вас отпустить, должны доставить в полицию». — «Зачем в полицию?! — играю в простачка. — Что я такое натворил?» А они свое — там, мол, разберутся. И вот идем мы по ступенькам вниз, выходим на улицу. Ну, думаю, будь что будет. Выхватил стилет — они, как мухи, разлетелись...
Кравчинский рассмеялся.
— ...А я — бежать! Слышу, они за мной. «Держи! Лови! Стой! Стрелять буду!..» Ну, думаю, черта лысого попадешь в меня. Бегу и сам кричу: «Держи! Лови!..»
— Молодчина, Саша! Какой ты все же молодчина! — похвалил друга Кравчинский.
— ...Лечу, ног под собой не слышу, вдруг вижу — забор. Я через него — никогда так ловко не прыгал! — перемахнул, а там какой-то дровяной склад, злющая собака, чуть не порвала, проклятая. — Александр осмотрел обе штанины. — И вот... как видишь...
— Ну, брат, — Сергей подошел, хлопнул товарища по плечу, — молодец! Фанни, ты слышала? — Он вдруг помрачнел. — Жаль Трощанского. Однако почему именно его? Он ведь у нас новичок.
Александр пожал плечами.
— Во всяком случае, — сказал, — надо немедля изменить систему сигналов.
