– Открой, немедленно открой,…слышишь, немедленно! Я всё равно вышибу эту дверь, тебе не убежать от меня…открой, сука!
Она в этом не сомневалась, дверь была хилая, со старыми прогнившими петлями и три или четыре мощных удара подпишут ей приговор. И тут взгляд её упал на вешалку. Там, в гордом одиночестве висела кожаная куртка начальника милиции. Он оставил её здесь, когда пришёл в дом вчера вечером. До конца она ещё не понимала, что же ей пришло в голову, но тут раздался ещё один удар по двери и та чуть не треснула. Она бросилась к вешалке и сорвала с неё куртку. По глухому звуку она поняла, что в куртке есть то, что ей может сейчас пригодиться. Выбора и времени больше не было. Так и есть. Во внутреннем кармане куртки лежал пистолет. Она решительно вытащила его и сразу ощутила себя сильной. Лихорадочно она припоминала, как можно правильно воспользоваться им, она вспоминала фильмы, где стреляют, книги. На дверь обрушился ещё один мощный удар, сопровождаемый изощрёнными матерными ругательствами. Она увидела чёрную блестящую пластинку сбоку и сообразила, что это предохранитель. Щёлкнув им почти интуитивно, она опустила предохранитель вниз. Ещё удар по двери и верхняя петля почти выскочила, угол двери скосился в сени. Ещё пару ударов и всё, ждать дальше было опасно. Ещё немного и дверь рухнет. Она была обречена.
Лена отступила на шаг назад от двери, выставила вперёд руку и нажала на курок. Залп чуть не оглоушил её. Раздался глухой и тяжёлый стон, стало тихо и дверь начала медленно валиться на неё. Она едва успела отскочить. Дверь рухнула, а на двери лежал голый Григорий Евдокимович. Он не двигался и, кажется, не дышал.
Лена Нечаева бросила пистолет, подняла с пола свою сумку, перепрыгнула через бездыханное тело и вернулась в комнату. Распахнув окно, она выскочила на едва-едва начинающуюся светлеть улицу и побежала прочь от дома.
– Как Маша? – спросил доктор Боголюбов у жены.
– Хорошо. Она уже спит. Сейчас ей намного лучше.
– Ты что-нибудь узнала?
– Нет, Шура. Маша не просыпалась и я не могла с ней поговорить. Но, кажется, Алина Михайловна нам не всё рассказала. Скорее всего, случилось именно то, о чём я всё это время и предсказывала, хотя ты и обижался на меня за это. Генетика, дорогой мой доктор, – великая наука. Не вам об этом рассказывать. Я всегда чувствовала, что он выкинет что-нибудь в этом роде и исковеркает жизнь моей дочери. И даже не знаю, радоваться этому или горевать. Может быть, оно и к лучшему.
Александра Николаевна положила на стол мокрую и всю измятую фотографию. Доктор удивлённо посмотрел на неё.
– Ты говоришь непонятные вещи. Объясни, если знаешь. А это что? – Он протёр очки и медленно протянул руку к столу.
– Я думаю,– ответила Александра Николаевна, – что Маша чуть не натворила глупостей из-за этой фотографии. Я нашла её в кармане её куртки. Посмотри. Надеюсь, ты узнаешь там кое – кого.
– Господи,– не на шутку разозлился доктор, – ты говоришь сплошными загадками, я ничего не понимаю…кто это? Сева?
– Да, это Всеволод Бобров, без пяти минут твой зять. А у тебя в руках его свадебная фотография на фоне французского пейзажа. Я думаю, что это всё и объясняет. И поведение Маши, и поведение Алины Михайловны. А нам с тобой остаётся разруливать эту ситуацию. Отменять назначенное, возвращать подарки, объяснять произошедшее сердобольным родственникам и, наконец, самое главное, – успокаивать нашу дочь.
После этого случая с фотографией, Маша Боголюбова почти две недели пролежала в постели. Она всё время молчала и притворялась, что спит, когда родители заходили к ней. Фотографию она получила по почте. В тот злополучный день, утром почтальонша на ходу крикнула ей, что для неё из-за границы пришло заказное письмо. Маша уже собиралась в школу, хотя уроки ещё не начались, но преподавательский состав уже вовсю готовился к новому учебному году. Она еле-еле тогда досидела в школе до обеда и как только подвернулась возможность, побежала на почту. Ей ещё показалось странным, что Сева прислал ей письмо заказным, до востребования. Обычно письма приходили прямо на дом. Тем загадочнее было это извещение. Получив плотную маленькую, тщательно упакованную бандероль со знакомым обратным адресом, она с нетерпением разорвала её, тут же, на почте. Сначала она не поняла, что это…в бандероли ничего не было, кроме одной единственной фотографии, ни письма, ни записки.
