Он меня покинул и довольно долго отсутствовал. Я ел оливки, соленый миндаль и картофельные чипсы и разглядывал себя в штатском костюме в зеркале за стойкой. Наконец бармен вернулся.
– Они в маленькой гостинице возле вокзала, – сказал он.
– Как тут у вас насчет сандвичей?
– Я позвоню, чтобы их принесли. Вы же понимаете, нет клиентов – ничего нет.
– Что, совсем никаких клиентов?
– Так, считаные люди.
Принесли сандвичи, и я съел три штуки и выпил еще пару стаканов мартини. Ничего прохладнее и прозрачнее мне пить не доводилось. Я себя впервые почувствовал цивилизованным человеком. А то все красное вино, хлеб, сыр, граппа и плохой кофе. Я сидел на высоком табурете за стойкой красного дерева, среди сверкающей меди и зеркал, и ни о чем не думал. Бармен задал мне вопрос.
– Не надо о войне, – попросил я.
Война была далеко. Может, и не было никакой войны. Здесь ее точно не было. Я понял, что для меня она закончилась. Но у меня не было ощущения, что она на самом деле закончилась. Скорее я походил на мальчишку, прогулявшего школу и пытающегося себе представить, что там сейчас происходит.
Кэтрин и Хелен Фергюсон ужинали, когда я приехал в гостиницу. Я увидел их за столиком еще из коридора. Кэтрин сидела ко мне спиной, и я видел только ее щеку, и копну волос, да еще чудесную шею и плечи. Фергюсон что-то говорила. Когда я вошел, она замолчала.
– О Боже, – выдохнула она.
– Привет, – сказал я.
– Это ты! – Лицо Кэтрин просветлело. Она от счастья не верила своим глазам. Я ее поцеловал, и она смутилась. Я присел.
– Ну вы даете, – сказала Фергюсон. – Что вы здесь делаете? Вы ужинали?
– Нет.
Подошла официантка, и я попросил ее принести для меня тарелку с приборами. Кэтрин не спускала с меня сияющих глаз.
– Что это вы в муфтии?[30] – спросила Фергюсон.
– Я теперь в кабинете министров.
– Ну вы даете.
– Выше нос, Ферги. Хоть чуть-чуть порадуйтесь.
– Ваш вид меня не радует. Я знаю, в какую передрягу вы втянули эту девушку. Так что нечему тут радоваться.
Кэтрин мне улыбнулась и тронула меня ногой под столом.
– Ферги, никто меня ни в какую передрягу не втягивал. Я сама попадаю во всякие передряги.
– Видеть его не могу, – сказала Фергюсон. – Он жизнь тебе сломал с помощью своих итальянских штучек. Американцы еще хуже итальянцев.
– У шотландцев такая высокая мораль, – заметила Кэтрин.
– При чем тут это? Я о его итальянской изворотливости.
– Я изворотливый, Ферги?
– А то нет. Вы хуже, чем изворотливый. Вы змея. Змея в итальянской форме с башлыком.
– Я же сейчас не в итальянской форме.
– Это еще один пример вашей изворотливости. Вы все лето развлекались и сделали этой девушке ребенка, а теперь наверняка собираетесь смыться.
Мы с Кэтрин обменялись улыбками.
– Мы смоемся вместе, – сказала она.
– Два сапога пара. Мне стыдно за тебя, Кэтрин Баркли. У тебя нет ни стыда, ни совести, и ты такая же изворотливая, как он.
– Ну, ну, Ферги. – Кэтрин погладила ее по руке. – Не надо меня осуждать. Ты же знаешь, что мы любим друг друга.
– Убери руку! – Фергюсон побагровела. – Если бы у тебя осталась хоть капля стыда, было бы другое дело. Ты бог знает на каком месяце, а тебе все шуточки, разулыбалась, твой греховодник приехал. У тебя нет ни стыда, ни совести.
Она расплакалась. Кэтрин обошла стол и, приобняв подругу, стала ее успокаивать. Признаться, никаких изменений в фигуре я не заметил.
– Мне все равно, – всхлипывала Фергюсон. – По-моему, это ужасно.
– Ну, ну, Ферги, – успокаивала ее Кэтрин. – Мне станет стыдно. Не плачь, Ферги. Не плачь, старушка.
– Я не плачу. – Всхлипывания продолжались. – Если я и плачу, то только из-за передряги, в которой ты оказалась. – Она посмотрела на меня. – Я вас ненавижу. И с этим ей ничего не поделать. Грязный, изворотливый американский итальяшка. – Глаза и нос у нее стали красными.
Кэтрин мне улыбнулась.
– И не смей ему улыбаться, пока ты меня обнимаешь!
– Такая неразумная девочка.
– Сама знаю, – всхлипывала Фергюсон. – Не обращайте на меня внимания. Это все нервы. Да, я неразумная. Знаю. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы.
– Мы счастливы, – сказала Кэтрин. – Ферги, ты такая лапушка.
Слезы не утихали.
– Не такого счастья я вам желаю. Почему вы не поженитесь? У вас точно нет жены?
– Нет, – подтвердил я.
Кэтрин засмеялась.
– Ничего смешного. У них у всех есть жены.
– Ферги, ради тебя мы поженимся, – сказала Кэтрин.
– Не ради меня. Ты должна этого желать.
– Мы были слишком заняты.
– Ага. Вы были слишком заняты произведением потомства. – Сейчас, подумал я, опять заплачет, но она решила обидеться. – Небось к нему уйдешь сегодня на всю ночь?
– Уйду. Если он меня позовет.
– А как же я?
– Ты боишься быть одна?
– Да, боюсь.
– Тогда я останусь.
– Нет, уходи с ним. Вот прямо сейчас и уходите. Устала я от вас обоих.
– Мы еще не поужинали.
– Говорю тебе, уходи.
– Ферги, будь же разумной.
– Повторяю, уходи. Уходите оба.
– Пойдем, – сказал я. Эта Ферги меня уже достала.
– Вам скорей бы уйти. И оставить меня одну за столом. Я всегда мечтала поехать на итальянские озера, и вот что получилось. О, о… – Давясь рыданиями, она посмотрела на Кэтрин, и у нее перехватило горло.
