…англичане стали рассматривать сахар как предмет первой необходимости; поставки сахара стали для них не только экономическим, но и политическим обязательством. В то же время владельцы громадных состояний, созданных трудом миллионов рабов, захваченных в Африке, на миллионах акров земель Нового Света, похищенных у индейцев, – эти владельцы таких товаров, как сахар, патока и ром, которые продавались как африканцам и индийцам, так и колонистам и британскому рабочему классу, – еще прочнее закрепились в центрах власти английского общества как такового. Многие отдельно взятые купцы, плантаторы и предприниматели оказались в проигрыше, однако долгосрочные экономические успехи новых товарных рынков в метрополии начиная с середины XVII века больше не вызывали сомнений. С этой панорамной точки зрения сахар стал ассоциироваться с тем же самым, что и любое колониальное производство, торговля и потребление в метрополии, – с растущей силой и крепостью империи и тех классов, которые диктовали ее политику [Mintz 1985: 157].
По утверждению Минца, именно карибские сахарные плантации представляли собой первые в мире по-настоящему модернизированные общества, где люди, мобилизованные при помощи насилия и угнетения, были «ввергнуты во впечатляюще индустриальные по меркам своего времени условия существования». Кроме того, сахарная промышленность создавала экономическую основу для того, чтобы купеческий и коммерческий классы Европы смогли мало-помалу бросить вызов монолиту феодально-аристократического порядка. В изображении многих историков плантации предстают любопытным смешением разных логик – промышленной и сельскохозяйственной, капиталистической и феодальной (см., напр., [Williams 1944]). Это противоречие исчезает, если рассматривать плантации в качестве своеобразной эмбриональной формы индустриально-капиталистического порядка, расцвет которого состоится в XIX веке. Подобную аргументацию развивает в одной из недавних работ Донна Харауэй, рассматривающая плантацию в качестве провозвестника многих аспектов современной экономической жизни – от монокультуры до эксплуатации труда и отношений с машинами:
Плантация действительно зависит от чрезвычайно интенсивных форм трудового рабства, включая и рабство машинного труда, от создания машин для эксплуатации и извлечения плодов Земли. Я считаю, что важно также не забывать о принудительном труде нечеловеческих существ – растений, животных и микробов[5].
Хозяева плантаций сопоставляли эти разнообразные формы труда с помощью механической метафоры часового механизма. В знаменитом руководстве для плантаторов середины XVIII века, составленном Сэмюэлем Мартином, говорилось прямым текстом: «Негры, скот, мулы и лошади – это нервы сахарной плантации, поскольку успех всего дела состоит главным образом именно в этом, как в хорошо сконструированной машине все зависит от энергии и правильного расположения основных пружин или ключевых частей» [Martin 1785: 9]. Машинная инфраструктура европейского модерна во многом – если не в основном – обязана Новому, а не Старому Свету.
