Прощайте, ископаемые! полностью

То же самое можно утверждать и о философских инфраструктурах европейского модерна. Сукрополитика вливалась в европейское Просвещение и современную либеральную философию различными способами. Например, в либерализме Джона Локка проповедовалось, что усердие (industry) и рациональность являются основой притязаний на собственность. Это уравнение создавало довольно удобный философский предлог для лишения неевропейцев их земель и ресурсов, поскольку те неспособны освоить их должным образом. При всех своих рассуждениях о необходимости свободы европейская либеральная философия агрессивно замалчивала тему рабства в Новом Свете, несмотря на его очевидное влияние на европейское общество – начиная с его богатства и заканчивая пищевым рационом. Рабство представляло собой моральную проблему – если только вы не убедите себя в том, что рабы являются недочеловеками. Как язвительно заметил французский либеральный философ XVIII века Монтескье: «Невозможно допустить, чтобы эти существа [африканские рабы] были людьми, потому что если бы мы их причислили к людям, то пришлось бы усомниться в том, принадлежим ли мы сами к числу христиан» [Монтескье 2023: 291].

Тем не менее, по утверждению политического философа Сьюзан Бак-Морс, европейские политические дискуссии XVIII века о свободе и рабстве совершенно невозможно оторвать от

Все эти противоречия достигли критической точки в ходе Гаитянской революции. К середине XVIII века французская колония Сен-Доминго по объемам производства сахара опередила и Барбадос, и все остальные карибские колонии. Победив англичан на их собственном поле – в игре в жестокую экономию в масштабах производства, французская колония имела больше сахарных заводов (450), больше порабощенных африканцев (117 тысяч) и более значительные объемы экспорта сахара, чем колонии Британской Вест-Индии, вместе взятые [Scott 2020: 6]. Сахарная махина постоянно росла: к 1780-м годам на Сен-Доминго насчитывалось уже около 800 сахарных плантаций и 425 тысяч рабов – оттуда экспортировалось почти 50 % всего общемирового объема потребления сахара. Сен-Доминго считался самой богатой и самой производительной европейской колонией во всем мире: ее годовая налоговая база составляла 1 млрд ливров (около 1,5 млрд долларов в сегодняшнем эквиваленте). Богатство значительной части представителей среднего и высшего классов Франции прямо или косвенно зависело от колониальной торговли с Сен-Доминго [McClellan III 2010: 63]. Когда в 1789 году до Сен-Доминго добрались известия о начавшейся во Франции революции, дни богатой рабовладельческой колонии были сочтены. В 1791 году здесь произошло спланированное в большом секрете и скоординированное восстание примерно 50 тысяч рабов, которые сожгли сотни плантаций, – эти события возвестили начало конца колониальной сукрополитики.

Становление Республики Гаити происходило в условиях, когда Европа была полна сил и желания для действий по возвращению господства над своими богатейшими территориями. Несмотря на то что существование нового государства находилось под угрозой, первая Гаитянская конституция 1801 года отменила не только рабство, но и любые различия между людьми, «кроме тех, что основаны на добродетели и таланте». В этом отношении, отмечает Бак-Морс, «чернокожие якобинцы Сен-Доминго опередили метрополию в активном воплощении цели Просвещения – освобождении человека» [Buck-Morss 2000: 835]. Однако, указывает гаитянский антрополог и историк Мишель-Рольф Труйо, эти достижения Гаити были проигнорированы европейцами и европейскими колонистами: «Гаитянская революция стала решающей проверкой универсалистских притязаний как Французской, так и Американской революций. И в том и в другом случае дело кончилось крахом» [Trouillot 1995: 88]. В 1791 году вопрос о праве чернокожих рабов на самоопределение не обсуждался – все обстояло с точностью до наоборот: события 1791-1804 годов оказались «немыслимыми» в координатах европейского мышления того времени.