Каморин вернулся в свою рабочую комнату и там, не торопясь, написал заявление об увольнении по собственному желанию. По пути в редакторский кабинет он заглянул в комнату старушек и узнал, что они тоже написали завления. Он испытал чувство вины: может быть, если бы не он, они ещё удержались бы в редакции, но теперь, похоже, выгоняли в первую очередь его, а их - за компанию. Барахвостова в последние минуты пребывания в редакции проявила свой настырный характер только ворчанием: мол, она в пору работы в Ташкенте пережила стольких начальников, а тут какой-то выскочка, едва ставший районным главой, выгоняет её... Из её слов можно было понять, что она лично поучаствовала в смене некоторых ташкентских начальников...
Один за другим изгоняемые зашли в кабинет Гузеевой и оставили заявления. Спустя час секретарша Горшенина принесла им готовые приказы и трудовые книжки с записями об увольнении. А ещё через час бухгалтерша Бизюкина произвела со всеми расчёт. После этого, бросив в сумку весь свой накопившийся в рабочей комнате нехитрый скарб - кружку, чашку, старую сменную обувь и кипу исписанных блокнотов, - а самое ценное, трудовую книжку и тонкую пачку купюр, сунув во внутренний карман куртки, Каморин поспешил покинуть редакцию.
Шёл уже четвёртый час дня. Солнце не выглядывало из-за пелены облаков, но было не холодно, чуть выше нуля. Выпавший поутру снег потемнел, набряк влагой, но луж ещё не замечалось почти нигде. Каморин подумал, что хоть в одном ему повезло: в последний раз уезжать из Оржиц до таяния снега, пока весь посёлок ещё не утонул в грязи. Вместе с этой мыслью его укололо чувство вины за то, что он покидает райцентр в запущенном, неблагоустроенном состоянии. Тогда как, по идее, мог что-то сделать. Впрочем, только по идее: реально влиять на положение дел в посёлке он, конечно, не мог. А редакторы районной газеты, возможно, и могли бы, но только не хотели всерьёз связываться с этим, задевая интересы влиятельных людей. Наверно, местные жители выиграли бы, если бы "районку" закрыли, а на сэкономленные средства отремонтировали дороги и тротуары, но только их мнения не спросят. Газету будут издавать по-прежнему, обеспечивая Гузееву хорошей зарплатой, и по-прежнему в посёлке будет грязно...
Невесёлые мысли Каморина прервал окрик:
- Куда направляетесь, господин корреспондент?
Каморин с удивлением осмотрелся: на обочине проезжей части улицы метрах в десяти впереди него стоял тёмно-бордовый Mercedes, из приоткрытой дверцы которого выглядывал человек в чёрном одеянии, с длинными, чёрными, тронутыми сединой волосами. Всё ещё не узнавая этого человека, Каморин из вежливости ответил:
- Да вот иду на автобусную остановку...
- Вам же надо в Ордатов? Садитесь, подвезу.
Наконец, подойдя ближе, Каморин узнал:
- Отец Игорь? Вот уж не ждал этой встречи...
- Так вы едете?
- Да, воспользуюсь вашим предложением, - с этими словами Каморин сел в машину.
С минуту они ехали молча. Каморин искоса, с удивлением посматривал на священника в рясе, сидевшего рядом, который как будто вполне уверенно чувствовал себя за рулём.
- Mercedes - престижная марка... - сказал Каморин, чтобы начать разговор.
- Это правда, но моя машина подержанная и потому обошлась недорого.
- Из вашего прихода в Змиево сюда путь не близкий. Были, наверно, в районной администрации?
- Нет, в здешнем храме. Я теперь благочинный по Оржицкому району, то есть отвечаю за порядок во всех приходах на его территории.
- О, поздравляю! Насколько я понимаю, ваша новая должность - ступенька к сану епископа...
- Я не монах...
Каморин сообразил, что сделал бестактное замечание, забыв о том, что отец Игорь женат, а епископом может стать только монах.
- Простите! Брякнул невпопад, будучи в расстроенных чувствах. Я же теперь бывший корреспондент. Сегодня меня заставили уволиться.
- Откровенно говоря, у меня были опасения на этот счёт. Уж очень ожесточённо Костерин проводил свою предвыборную кампанию, предавая поношению старую районную команду за будто бы кумовство именно на примере двух чиновных свояков. Вы же принадлежали к старой команде - в этом всё дело. Теперь, чтобы не дразнить гусей, Жоголев волей-неволей должен откреститься от людей Сахненко и Застровцева. Не расстраивайтесь, без работы не останетесь.
- Да я и не расстраиваюсь особенно, потому что уже привык к такому. Меня всю жизнь гонят отовсюду. Я прожил жизнь лишним человеком. При Сталине меня, несомненно, расстреляли бы, как это произошло с моим прадедом по отцу и дедом по матери. Они в ту пору тоже, наверно, оказались лишними людьми.
- Они были старыми коммунистами?
