- То есть, "смирись, гордый человек"! - насмешливо подытожил Жилин. - Между прочим, Ницше сказал о звере в человеке лучше: "В основе всех благородных рас просматривается хищный зверь, роскошная, похотливо блуждающая в поисках добычи и победы белокурая бестия".
- И это тебя вдохновляет? Это же просто пародия какая-то на то, что действительно поддерживает и утешает человека! Я расскажу о том, что однажды на самом деле согрело мне душу. Как-то зимой, а точнее девятнадцатого января, когда празднуется Крещение, то есть в самый что ни на есть крещенский мороз, отправили меня с заданием в Оржицы, в одну тамошнюю организацию к десяти часам. Ехать я решил пораньше, с запасом времени, чтобы наверняка не опоздать, для чего поставил будильник на пять часов утра. На душе у меня было нехорошо. Вы же знаете, как мало в Ордатове читают прессу, а уж наши "Ордатовские новости" - и подавно.
- Кто бы в этом сомневался! - насмешливо сказал Жилин.
- Главная причина этого в том, что газета рассчитана на публикацию заказных материалов и делается как бы понарошку: в ней все будто бы проблемные и информационные материалы - лишь для создания видимости настоящей журналистики, лишь "гарнир" к рекламе. Естественно, у нас очень мало читателей. Наши менеджеры по рекламе убеждают рекламодателей в обратном, а те хотя очень сомневаются, но всё-таки иногда, на всякий случай делают заказы. И при всём том, что "Ордатовские новости" - лишь подобие настоящей газеты, нас, журналистов, там гоняют по-настоящему. И всюду мы добираемся своим ходом, не рассчитывая на редакционный транспорт за отсутствием оного. Так что легко представить, с какими чувствами я поднялся в пять часов утра, чтобы в жестокий мороз ехать в райцентр готовить "заказуху", которую никто читать не будет!
- Но в коммерческом издании сотрудники, наверно, хотя бы получают прилично, в отличие от бюджетников...
- Э-э, нет! У нас платят гроши. Потому что в Ордатове вообще с работой плохо, а у нас подобрались люди, которым уйти просто некуда. Вроде меня - немолодого, не бойкого, без журналистского образования. Так вот, приехал я в Оржицы в восемь утра, а в организации меня ждали только в десять часов. Вышел из автобуса и сразу продрог. Куда деваться? Я осмотрелся вокруг и в утренней морозной мгле различил неподалёку очертания храма. В ту сторону по одиночке и кучками шли люди, и я пошёл вместе со всеми. Вошёл в храм, и сразу меня окатила волна тёплого воздуха, пропитанного ладаном: шла служба. Люди стояли тесно, на всех лицах было терпеливое, радостное ожидание чего-то. Стройно, умилительно пели певчие, старый священник кадил, читал нараспев молитвы, и душа моя сладко размягчалась. А когда все в храме начали произносить "Символ веры", это перечисление того, во что верит христианин, я от горести, умиления и восторга не удержался от слёз, слушая об искупительной жертве Христа: "Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяша одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца".
Голос Каморина дрогнул, он замолчал и вытер глаза.
- А знаешь, ты мог бы стать священником, - холодно сказал Жилин. - Ты веришь в то, о чём говоришь.
- Нет, я слаб в вере... Для меня это что-то вроде психотерапии. По-настоящему верит твой зять Игорь Шумов, которого я видел вчера: он хромой не боится лезть на строительные леса... Но подумай: разве путь мужественного терпения и искупления, указанный Христом, - не пример для всех нас? Разве нельзя последовать ему хотя бы только ради его красоты? Да, страдаешь ты ужасно, но ведь потерпеть осталось немного...
- А почему ты думаешь, что я убью себя? - мрачно спросил Жилин, снова ёжась от боли. - Я же выбросил пистолет... Да, я чувствую, будто тело моё жжёт огнём. Я уже в аду, и этот ад ужасен, но всё же я не оборву свои страдания. Я потерплю хотя бы ради Ольги, потому что невозможно жене священника иметь отца-самоубийцу. Ну а потом, я всё-таки не безбожник. Как можно отказаться от последней надежды? Ведь у меня уже не осталось ничего, кроме души. Тело, наполненное болью, - это уже ничто, это прах, смертная скудель. Зато душе обещано бессмертие. Нельзя отказаться от этого обещания, этой надежды. Убить себя - это значит уподобить себя бездушному животному.
- Человеку на пороге смерти свойственно верить в некий предстоящий ему путь, - сказал Каморин взволнованно. - Моя мать после инсульта уже едва говорила и почти ничего не ела, а когда я пытался убедить её поесть, произнесла странную фразу: "Не стой на трамвайном пути".
- Такие же странные слова произнёс мой отец, потерявший память накануне смерти от рака. Ночью он пытался куда-то уйти из квартиры, а когда я догнал его на лестнице, он объяснил: "Пошёл спросить, почему поезд стоит".
