Ему вдруг стало досадно, что он — возможно, в порыве великодушия, после того как они обсуждали «Натана мудрого», — согласился ждать Франца у церкви.
— Мало тебе ходить туда по воскресеньям?
— Тебе это, по-моему, не мешает.
— Представь себе, мешает.
Они могли бы тут же сесть в трамвай, на тройку, Люксембургплац — Старый рынок — школа имени Гердера, но времени оставалось много, хватит, чтобы дойти пешком, а они любили утром пройтись рядышком, почти не разговаривая по дороге: Берри в узких длинных брюках, которые не скрывали его манеру выбрасывать ноги чуть в стороны, скорей даже подчеркивали ее, и в короткой не по росту синей куртке, отчего он казался еще более коренастым, чем был на самом деле.
У Старого рынка Берри остановился перед витриной книжного магазина.
— Сейчас входит в моду вычислительная и измерительная техника. И какого черта меня угораздило записаться в этот дурацкий поток «А»? — При этом Берри разглядывал витрину, занятый исключительно выставленными там книгами. Но Франц знал, что Берри ждет Ирес и волнуется, поскольку та обычно проходит здесь без двадцати восемь, а сейчас ее все нет и нет.
«Вы встречаетесь?»
Берри смутился от этого вопроса, Франц первый раз видел его в такой растерянности.
«Что я особенного сказал?»
«Конечно, ничего особенного, только вопрос ты задаешь дурацкий».
Они дотянули до без малого восемь, а Ирес все не было, пришлось бежать за трамваем и садиться на ходу, иначе они опоздали бы.
Неймюллер стоял спиной к окну и, чуть наклонив голову, слушал, а Кончинский рассказывал. Секретарь по вопросам культуры и народного образования позвонил ему сегодня утром домой, и они условились встретиться в школьном отделе.
Итак, Ридман бежал.
— Будь моя власть, я бы заделал дыру, через которую крысы пробираются в Западный Берлин, — сказал Неймюллер.
— Давай лучше побеседуем о тех делах, над которыми ты имеешь власть, — отвечал Кончинский. — Во-первых, как ты расцениваешь положение в гердеровской школе, во-вторых, как ты относишься к тому, что сказал Ридман о Томасе Маруле?
Неймюллер сел напротив Кончинского. Если говорить начистоту, он Томасу не доверяет. Всякий раз, когда ему удавалось внушить себе, что его предубеждение ошибочно, непременно случалось какое-нибудь событие, от которого недоверие вспыхивало с новой силой. Томас Марула держится слишком уверенно, почти вызывающе, в школьный отдел носа не показывает, а норовит заручиться поддержкой где-то на стороне.
Неймюллер уже не раз спрашивал себя, а мог ли Томас Марула после всего, что однажды случилось, через столь непродолжительный срок снова занять ответственный пост без содействия своего брата Герберта? Протекция — нехорошее слово. И очень не хотелось бы употреблять его применительно к Герберту.
— А способен ли Томас Марула вообще руководить школой? — спросил он.
Маленький толстый Кончинский только заморгал.
— В чем виноват директор, если его заместитель совершил подлость?
— Ну, например, в том, что он не сигнализировал вовремя…
Кончинский покачал головой, улыбнулся чуть насмешливо, как показалось Неймюллеру. Это его рассердило. Кончинский вечно заступается за Томаса, подумал он, будем надеяться, что они с Томасом не заодно.
— Ридман был заместителем и в ту пору, когда ты там директорствовал. Ты уверен, что мог бы помешать предательству?
Настал черед Неймюллера насмешливо улыбнуться.
— Во-первых, — начал он, — при мне Ридман никуда не сбегал, а во-вторых, как ты объяснишь тот факт, что Ридман по представлению месткома и особенно директора школы был выдвинут на медаль и действительно получил ее к Первому мая, после чего ровно через три недели выступил по РИАС с заявлением: «У директора школы большое и отзывчивое сердце»?
Кончинский встал, прошелся по комнате и остановился у окна, как стоял перед тем Неймюллер. Инспектор заметил неуверенность Кончинского и с новым жаром пошел в атаку.
— Я не упрекаю Томаса Марулу в злонамеренности, никоим образом не упрекаю, но мне сдается, что с политической точки зрения он слишком наивен, слишком легковерен, его любой может обвести вокруг пальца.
— Мне все же нравится, как он работает. Я еще пока не встречал директора, который бы так старался подвести научную базу под каждый шаг своей практической работы. Без этой предпосылки ничего, кроме глупого оригинальничания, не получится.
Оба переглянулись. Кончинский уже высказывался однажды в этом духе, когда шел спор относительно кабинетной системы.
— Ты думаешь, я что-нибудь имею против Томаса?
— Я думаю, нам сейчас лучше всего поехать в школу, — ответил Кончинский.
Томас мыл руки, когда в кабинет к нему вошли Неймюллер и Кончинский.
— А, высокие гости.
Ирония, на взгляд Неймюллера, не совсем уместная в устах директора.
— У тебя найдется для нас несколько минут? — спросил Кончинский.
— Не могу же я выставить вас.
Кончинский сел, не дожидаясь приглашения. Томас еще не видел, чтобы Кончинский долго стоял.
