— Разговоры стоя носят безличный характер, — сказал Кончинский. У него отекали ноги, и всякий раз, когда ему приводилось с кем-нибудь разговаривать стоя, он искал глазами, куда бы присесть. Собеседников это сбивало с толку, им казалось, что он вовсе не слушает.
Сел и Неймюллер. Когда он положил руку на подлокотник, подлокотник отвалился. Он поднял его с полу и попытался приладить снова. Томас уже понял, что приехали они неспроста. До сих пор Неймюллер и Кончинский являлись к нему порознь. Томас вспомнил, вчера в городском совете одна сотрудница говорила ему, будто Кончинский в Праге. Он спросил Кончинского, когда тот вернулся.
— Три дня назад.
Значит, незачем было ходить к Герберту. Не исключено, что Герберт еще вчера переговорил с Неймюллером и что оба они, секретарь и инспектор, затем к нему и приехали. Поток «К» и спецклассы. Томас не знал, как лучше — самому начать разговор или выждать.
Подумав, он решил выждать и принялся наблюдать, как колдует Неймюллер над подлокотником.
— Теперь ты сам видишь, — сказал он, — что нам позарез нужна новая мебель.
Неймюллер поглядел на Кончинского, но тот не выказывал ни малейших поползновений заговорить. Он и вообще славился как великий молчальник. И своим молчанием заставлял говорить других, подстрекал, вызывал на откровенность.
Неймюллер не любил долгих предисловий. Охотней всего он спросил бы напрямик: «Что творится у тебя в школе? Куда ты смотришь?» Но боялся ляпнуть что-нибудь лишнее.
— Нам интересно было бы узнать, как последнее время обстоят дела у тебя в школе, — сказал он. — Какие у тебя затруднения? Какие планы на будущее?
Кажущаяся безобидность вопросов не обманула Томаса. И он не собирался выкладывать свои карты, пока не выяснит, куда клонит Неймюллер.
— Меня как директора слишком заедают хозяйственные вопросы. Порой я даже не знаю, кто я такой — то ли первый педагог, то ли завхоз, то ли управляющий, то ли делопроизводитель, то ли директор. Один человек не может быть всем сразу. А тут еще Ридман не ходит…
Неймюллер глянул на Кончинского. Томас перехватил этот взгляд и тоже повернулся к секретарю.
— Нет, здесь нужны коренные перемены, — продолжал Томас. — Подавляющее большинство хозяйственных вопросов не должно входить в компетенцию директора. Ими вполне мог бы заняться хозотдел городского совета. Ну, например, сохранением материальных ценностей.
— А куда делся Ридман? — спросил Кончинский.
— Болен.
— Давно?
— Четыре дня.
— Справка от врача есть?
— Есть.
— И что с ним?
— Гастрит.
Неосведомленность Томаса, наивность его ответов вывели Неймюллера из терпения. Он неосторожно положил руку на подлокотник, подлокотник снова отвалился, отчего Неймюллер окончательно рассвирепел. Он поднял упавшую деревяшку и положил ее на стол.
— Твой заместитель произнес целую речь о гастрите, — сказал Неймюллер. — А известно ли тебе где? По РИАС.
— Не может быть.
Это было сказано только от неожиданности. На деле Томас знал, что это вполне может быть, что может быть решительно все.
— А если завтра уйдет второй, а послезавтра третий?
Кончинский сразу попал в больное место. Кому ты можешь доверять, Томас? В ком ты уверен?
— С каких пор ты стал паникером? Я знаю…
И тут Неймюллер взорвался:
— Ни черта ты не знаешь. Разве ты знаешь, о чем думают твои учителя? Твои ученики? А разве ты знаешь, что этот… — он поискал подходящее слово и, не найдя, продолжал: — что этот тип сказал по РИАС о тебе? «У господина директора большое и отзывчивое сердце!» — Неймюллер уперся обеими руками в стол и наклонился вперед так, что его лицо почтит коснулось Томаса. — Да, да, большое и отзывчивое, — повторил он. — По отношению к кому, товарищ Марула? К кому?
Томас не нашелся, что ответить, удар был слишком неожиданным. Все шишки валятся на него. Он, словно магнит, притягивает к себе таких людей, которые потом его же и продают, хотя он не имел ничего общего ни с ними лично, ни с их взглядами и воззрениями. Не он виноват, если его заместитель сбежал на Запад. Но и в тот раз, когда сбежал Бекман, декан педагогического факультета, он рассуждал так же. А что сказал Бекман по телевидению? Передача велась с монитора. В памяти у него осталось лицо на экране, немного искаженное из-за помех, но неприятно гладкое, как у женщины. Он никогда не испытывал симпатии к этому профессору, и, увидев его вдруг на экране — он как раз гостил тогда у Анны в Лоенхагене, — услышав его голос, слишком высокий для мужчины, Томас удивился, как он вообще мог работать с этим человеком.
«Остается только пожалеть, что столь одаренные педагоги, с которыми я сблизился за время совместной работы и имена которых я не стану называть, чтобы эти достойные люди не подверглись репрессиям, остается только пожалеть, повторяю, я, что они не могут развивать свои идеи, ибо это им запрещено».
Да, он так и сказал:
«У господина директора большое и отзывчивое сердце».
«По отношению к кому, товарищ Марула? К кому?»
Нет, ему не дано шестое чувство, необходимое политическому деятелю.
