Франц стоял на коленях в церкви св. Елизаветы, закрыв лицо ладонями. Этим ранним утром, в пятницу Сердца Иисусова, он надумал сходить к исповеди, хотя что-то в нем противилось такому намерению. И ему никак не удавалось обрести покаянное настроение. Раскаяние из страха или из любви — эта непременная предпосылка для отпущения грехов — «Обещаю никогда впредь не согрешать» — представлялось ему лицемерием. Чего стоит такое обещание? Ни бог, ни ты сам не можешь принять его всерьез.
Тогда зачем он вообще ходит в церковь? Здесь, где никто на это не обращает внимания, никто не приходит будить его в пятницу Сердца Иисусова — «Уже пора, мой мальчик», чмок в лоб, чмок в щеку?
«Дядя Герберт, когда у вас бывают богослужения?»
Этот вопрос он задал в один из первых же дней своего приезда. Собственно, он и сам мог бы справиться, на церкви вывешен листок. Но какой интерес смотреть самому? Пусть-ка дядя Герберт раскроется, пусть покажет, чего стоят здешние разговоры об отделении церкви от государства и о взаимной терпимости.
«Не знаю, Франц. Я не ходок в церковь».
«А ты будешь возражать, если я туда пойду?»
Как дядя Герберт ни старался, непринужденная улыбка у него не получилась.
«Конечно, нет, ты можешь делать все, что захочешь».
«А еще я собираюсь прислуживать в церкви».
Франц решил выяснить, как далеко простирается дядина терпимость.
«Я ведь уже сказал: ты можешь делать все, что захочешь».
«А вдруг у тебя будут неприятности?»
Дядя Герберт, разумеется, понял намек, но пропустил его мимо ушей.
«Я господь бог твой».
Франц пробормотал эту фразу себе в ладони, он повторял ее снова и снова. Но слова ничего не принесли, ничего не разрешили, как он надеялся. Он не смел признаться себе, что не может больше молиться, что он отдает дань внешним привычкам, дабы внутренне обрести веру. Эх, быть бы сейчас у дяди Макса. Дяде Максу он смог бы исповедаться, а не какому-то капеллану Вордману.
Вордман сидел у себя в исповедальне, поглядывал на Франца и ждал, когда Франц придет к нему.
Франц, может, и пошел бы к причастию, если бы капеллан служил литургию, а старый патер, который сейчас читает перед алтарем «Агнец божий», принимал бы исповеди, но его ждал Вордман. Они обменялись мгновенными взглядами, Франц — стоя на коленях, Вордман — отдернув занавеску исповедальни. Это означало: еще есть время, ты еще успеешь до раздачи святых даров, еще прочитан лишь первый «Агнец».
Настойчивость капеллана отталкивала. Он знал: Вордман чего-то ждет от него. Вордману доставляет удовольствие мысль, что в «ясли» к заместителю председателя окружного совета и директору спецшколы имени Гердера, к двум закоренелым атеистам и коммунистам, вдруг попало божье чадо. Ирония судьбы или провидение?
Дядю Герберта Франц мог бы успокоить сразу же после первого похода в церковь.
«Вордмана опасаться нечего — по крайней мере в том, что касается меня. И не будем больше об этом».
Франц непременно произнес бы эти слова, если бы дядя дал ему время, если бы не поторопился так откровенно показать, насколько ему важно побольше разузнать о Вордмане, причем и Вордман в свою очередь тоже расспрашивал про дядю Герберта.
«Ну, как было?»
В вопросе звучал скрытый смысл, не одно только любопытство.
«А как должно быть?»
«Ты с кем разговаривал, с патером или с капелланом?»
«Это имеет значение?»
«Прямого не имеет».
«Зачем тогда спрашивать?»
Он знал, что несправедлив к дяде Герберту, что мог бы по меньшей мере оценить искреннее стремление Герберта быть беспристрастным. Дядя Герберт даже не пытался удерживать его от посещения приходской церкви, о чем Франц не преминул сообщить, чтобы подвергнуть дядю новому испытанию. Хотя нет, немного спустя Герберт завел более чем прозрачный разговор о материализме и идеализме. Франц должен был честно признать: не личность дяди вызывала в нем раздражение, а занимаемый дядей пост. Вот почему Франц и солгал.
«Капеллан произвел на меня довольно приятное впечатление. Ты слышал когда-нибудь, как он играет на рояле? Стравинского вперемешку с твистом. Да, этот может кое-что дать людям. На будущей неделе у них вечер джазовой музыки».
Патер раздал священную остию и снова поднялся по ступеням алтаря, слегка дрожащими руками держа перед грудью дароносицу. Все кончилось, Вордман покинул исповедальню.
Франц притворился, будто не замечает устремленный на него взгляд, и, зарыв лицо в ладонях, посмотрел ему вслед сквозь раздвинутые пальцы.
Этот человек с узким бледным лицом, с неопределенной улыбкой на бесцветных губах, то ли благочестивой, то ли злобной, не поймешь, был Францу неприятен. Вордман не счел для себя зазорным явиться в дом к заместителю председателя окружного совета, явиться с видимым удовольствием и все с той же непонятной улыбкой на губах. Он-де имеет право навещать своих духовных чад, это и государством не возбраняется.
«Я не мог бы поговорить с вашим племянником?»
«По какому случаю?»
«Как его духовный пастырь».
