— Кончай! Выдерни иглу! — закричал Вестфаль и перекатился на бок, но от этого стало еще больней. Все в нем восставало против сна, теперь он не хотел спать, он даже боялся уснуть. Во рту все больше пересыхало, сердце колотилось все громче, ему казалось, что он вот-вот задохнется. Лежать было мучительно, он хотел встать, вылез из постели, но рухнул на пол — ноги его не держали. Бахман крикнул кальфактора, тот вернулся и поднял его на койку.
Среди ночи он внезапно проснулся. Сна не было ни в одном глазу.
Он снова почувствовал тяжесть в желудке и комок в горле. Ему послышался крик Бахмана, но кругом стояла тишина. Какое-то мгновение ему казалось, будто он один в палате. Но тут снова раздалось надрывное бормотание Бахмана и потом крик. Вестфаль и сам мог теперь завыть, спрыгнуть с постели, наброситься на Бахмана. Он не знал, как долго сможет бороться с собой. Как долго выдержит, не поддастся искушению пустить все по воле волн, как долго сможет сохранять свое человеческое лицо. Наверное, именно так все и начинается, когда человек сходит с ума.
Но не он, а Карлсфельд крикнул Бахману:
— Если ты сейчас же не заткнешься, я ни за что не ручаюсь. — Бахман расценил это как призыв еще громче оповещать мир о своих душевных страданиях. Он начал кататься по постели и молотить себя кулаками, словно дервиш в исступлении. И тут — Вестфаль отчетливо видел — выпрямился Карлсфельд, за все время едва ли обменявшийся с ними хоть одним словом, вечно державший себя так, будто происходящее здесь его нимало не касается, а сам он попал сюда по ошибке, выпрямился, спустил ноги с постели, надел тапки, все аккуратно и педантично по обыкновению, подошел к Бахману, ударил его ладонью по лицу, затем повернулся и отошел, не гляди на того, кого ударил, но постели своей он не достиг, потому что сзади на него налетел Бахман и швырнул на пол. Бахман вцепился в волосы Карлсфельда и принялся барабанить его головой об пол, а Карлсфельд обхватил обеими ногами тощее тело Бахмана, чтобы тот не мог дышать.
— У, собака, у, нацист проклятый, со мной ты не равняйся. Сколько человек ты отправил на тот свет?
Голова Карлсфельда стучала об пол.
— Тридцать? Пятьдесят? Сто?
Надо встать, думал Вестфаль, надо вмешаться. Но сил у него хватило только для этой мысли, а не для действий. Он лежал апатично, без всякого любопытства наблюдая за тем, что происходило перед его кроватью. Слышал, как задыхается один и пронзительно верещит второй.
— Ты со мной не равняйся, ты со мной не равняйся.
Удивительно, подумал Вестфаль, что у этого невзрачного насильника такое болезненно обостренное чувство чести. Совершив одно убийство, превращаешься в изгоя общества, совершив пять, ты возбуждаешь любопытство и получаешь право на публикацию мемуаров, а после ста тебе чуть ли не воздают почести. Не будь это так бесчеловечно, вполне сгодилось бы для стройной философской концепции.
Он попытался рыгнуть, чтобы освободиться от невыносимой тяжести в желудке.
«Старайтесь не заглатывать слишком много воздуха. Отрыгивайте. Лишний воздух надо выпускать не сзади, так спереди». Ничего не получилось.
Охранники с кальфактором сейчас наведут порядок. Вот они уже бегут по коридору, слышно, как стучат по каменному полу их подбитые гвоздями башмаки. Рывком распахнута дверь.
— Вы что, рехнулись тут, что ли?
Пинок, и Бахман летит вслед за Карлсфельдом. Теперь, когда в комнате зажгли свет, Вестфаль увидел лицо Бахмана, бледное, заострившееся, изо рта тянется струйка слюны. Он сойдет с ума, подумал Вестфаль, долго ему не выдержать. Это уже не человек.
И вдруг прежнее состояние улетучилось, не было больше ни апатии, ни равнодушия, ушла боль, осталось лишь жгучее желание перестраивать. Мир не смеет остаться таким, как он есть.
— Бахман только защищался. — Вестфаль с удивлением отметил, что еле ворочает языком. — Вы не можете отправить в карцер человека, у которого за плечами попытка самоубийства. Говорить ему было трудно.
— А ты все не спишь? Ну-с, Карлсфельд, что же тут произошло?
— Небольшая физическая разминка.
— Скотина.
Но никого не уволокли в карцер. Все трое остались в палате, где не было даже решеток на окнах. Если вскочить среди ночи с постели, можно спросонок подумать, будто находишься на свободе.
Вестфаль сел. Он был Словно во хмелю, окно перед ним, залитое пронзительным светом прожектора, трепетало, как желтая пелена. Чтобы встать, ему пришлось ухватиться за спинку кровати. Оторвав руки от спинки, он подошел к кровати Бахмана, Бахмана не обнаружил, но тут силы оставили его, и он упал, ударившись лбом о табуретку.
Никто не помог ему встать, даже Бахман не помог, хотя Вестфаль лежал рядом с его кроватью. Когда, подтянувшись за спинку кровати, Вестфаль подсел на жесткий тюфяк, Бахман повернулся к нему спиной.
— Уйди, — сказал он. — Оставь меня в покое.
— Если ты махнешь на себя рукой, ты погиб.
