Томас не испытывал желания каяться перед Неймюллером и Кончинским, как прошлый раз — перед всеми учителями города в клубе вагоностроителей. Тогда он ощущал себя фигурой героической — и нелепой, как он осознал сегодня.
«Я знаю, чего вы ждете. Для очистки совести вам нужен виноватый, некоторым образом козел отпущения. И нечего тут разговоры разговаривать. Могу освободить место по доброй воле, без конфликтной комиссии и тому подобное».
Потом он сошел со сцены и по среднему проходу покинул зал с чувством известного удовлетворения. Но, еще не достигнув дверей, услышав только первые выкрики — слов он не различал, неодобрение угадывалось лишь в интонации, — еще пытаясь при внутренней скованности принять вид уверенный и довольный, он понял, что таким поведением усугубил свою неправоту.
«Пусть социализм, но не на моих костях».
В припадке слепой злобы он выкрикнул эти слова в лицо Герберту и пропустил мимо ушей ответ Герберта, обозвавшего его «законченным эгоистом».
— Ты можешь все-таки объяснить, почему сбежал Ридман? Ты ведь был доволен его работой, иначе бы ему не получить медаль.
Уклониться от ответа было невозможно. Да и незачем. Почему Ридман подвел учеников, коллег, их всех? Разумеется, можно пустить в ход привычный набор: классовый враг, мещанство, подрывная деятельность. Но за этими ярлыками люди прячут порой собственные ошибки. От Кончинского, насколько его знал Томас, так просто не отделаешься, Кончинскому подавай анализ, разбор по косточкам. Кто такой Ридман? Вот вам, пожалуйста. Что он, Томас, знает о Ридмане?
Ну, Ридман был его заместителем, незаменимым помощником, само собой. На Ридмана можно было спихнуть все дела, которыми тебе неохота заниматься: составлять расписание, подменять больных учителей, осуществлять связь с шефами, готовить отчеты. Кровельщика тоже раздобыл Ридман. Что еще? Ридман отсиживал за него на заседаниях. Дальше. Что он еще знает про Ридмана? Он даже жены его никогда не видел. Хотя в свое оправдание может сказать, что как-то раз приглашал Ридманов к себе, но они из-за чего-то не смогли прийти, а потом он уже не повторял приглашения. Времени не было. Да, да, наверно, так. Недостаток времени — это какая-никакая причина. Но Ридман, кроме того, был и учителем. А что он, собственно, делал в этом качестве?
Сюда и подбирался Кончинский: Томас спихнул Ридмана на запасный путь, где тот был избавлен от необходимости принимать решения, проявлять свои взгляды и чувства, ибо — и Кончинский без обиняков высказал это — «в любое время мог укрыться за кучей организационных вопросов, которых ты наваливал на него с каждым днем все больше и больше». Но где причина? Почему Ридман бросил все на произвол судьбы?
Ни один из троих этого не знал. Неймюллер повторил только, что якобы ответил Ридман на вопрос репортера: «Мне совесть не позволяла дольше там оставаться, хотя, скажу прямо, у господина директора большое и отзывчивое сердце».
— О совести — это фраза, — сказал Томас, вдруг впервые испытав горькое чувство человека, преданного теми, кому он доверял.
— А теперь что? — спросил Неймюллер.
Ну, первоочередные меры вполне ясны, официальные по крайней мере, тут и думать нечего: партбюро, партсобрание, педсовет. Отмежеваться, осудить, принять решение, выработать единую линию поведения перед учениками. А еще что? Чего-то он, видно, недоучел. И все трое это почувствовали.
— Напиши, что ты по этому поводу думаешь, — сказал Кончинский.
— Самокритика с посыпанием главы пеплом?
— Дело хозяйское, считаешь нужным — посыпай.
Томаса так и подмывало сказать: если вы мне не доверяете, можете назначить директором другого. Но он только глянул на Кончинского и спросил:
— Когда ты желаешь это получить?
— Я не хотел бы связывать тебя сроком.
— Думаешь, это что-нибудь даст? — спросил Неймюллер, уже сидя в машине.
Кончинский пожал плечами.
— Странный он человек, — продолжал Неймюллер.
— Все мы странные, только за собой этого не замечаем.
Утро прошло, как всегда. Разве что они еще меньше разговаривали, чем обычно. Но этого они даже не заметили. Час между вставанием и завтраком был часом непрерывного, молчаливого хождения друг мимо друга: ванная — спальня, спальня — кухня, кухня — гостиная. День начался, как обычно, каждый был погружен в свои мысли, и мысли эти не соприкасались, как не соприкасались тела.
Прощание тоже протекало, как обычно. Поцелуй Герберта, неподвижные губы Рут.
— Поздно уже.
— Ты сегодня когда вернешься?
— Не знаю, всегда может навалиться что-нибудь неожиданное. — Это он сказал уже в дверях, еще раз оглянувшись.
— Ну хорошо.
Рут всю ночь почти не сомкнула глаз. Ей казалось, что рядом лежит чужой человек. Прийти к такому выводу после десяти лет совместной жизни очень горько. В эту бесконечно долгую ночь Рут подпала под власть своих мыслей и не могла совладать с ними.
«Ты счастлива, Рут?»
Она обманывала себя, когда думала, что выкинула Томаса из головы. Даже Герберт угадал, как она боится за Томаса.
