Об этом они с капелланом вовсе не уговаривались. И вообще его отношения с дядей Гербертом посторонних не касаются. Он ни минуты не сомневался, что капеллан меньше всего думал о душе своего подопечного, что истинной целью его прихода был сам заместитель. Франц внимательно следил за дядей, а тот явно был в нерешительности — выставить непрошеного гостя или принять его. И тут Франц вдруг ощутил свою близость к дяде.
«Очень сожалею, господин Вордман, но у нас сегодня собрание в школе. Если позволите, я провожу вас».
Соврал, разумеется.
Они перетягивали Франца, как канат. И продолжают перетягивать по сей день. Но порой ему кажется, что речь идет вовсе не о нем, а о чем-то другом.
Он видел, как патер вступил на алтарь и поднял руки, благословляя паству.
— Ite, missa est[14].
— Deo gratis[15].
Берри ждал перед церковью. Он стоял, прислонясь к кованой чугунной ограде. Было половина восьмого. Мимо проходили люди. Они вполне могли подумать, что он дожидается священника.
Это его смущало, ибо он считал себя до некоторой степени лицом официальным, а сосуществование двух идеологий — просто лабуда. Коротко и ясно. Лабуда — так говорит его отец, первый секретарь халленбахского окружного комитета, член политбюро.
Но что поделаешь, если у Франца идеологический заскок? Дружба есть дружба. Раз они всю неделю вместе ходят в школу, значит, они и по пятницам должны ходить вместе.
Берри увидел католическую сестру в долгополом одеянии, лицо у нее было бледное, почти прозрачное в обрамлении черного платка, и белых крахмальных отворотов.
«У вас это тоже водится?»
Так спросил Франц, когда впервые увидел католический госпиталь и черных сестер. Его вопрос показался Берри наивным, дурацким, да и сам Франц поначалу производил впечатление паренька с приветом.
«А почему это не должно у нас водиться?»
Но потом он споткнулся. Неожиданно для себя, много дней спустя, среди урока. И связи вроде бы никакой не было — учитель биологии потел у доски, объясняя разницу между условными и безусловными рефлексами, и то и дело спрашивал: «Вам понятно?» А Берри думал: он, видно, считает нас дураками. И вот на этой мысли он споткнулся, господи, я же атеист, я же, так сказать, всосал марксизм и атеизм с молоком матери.
«Вам понятно? Еще раз повторю выводы: по Павлову, условный рефлекс — это…»
Своим дурацким вопросом Франц смутил его. Откуда у парня такие представления о социализме?
Однако вечером Берри заговорил с отцом. Не потому, что сам бы не мог ответить Францу, а потому, что хотел услышать ответ отца. Отец у него не первый встречный. Понимает, что к чему.
«А ведь странно, что у нас до сих пор сохранились католические госпитали».
Берри отлично видел, что и отец растерялся — он при этом как-то странно встряхивал головой, выставлял подбородок, опускал уголки рта, а глаза, обычно прищуренные, широко распахивались. Берри только не знал, что заставило отца растеряться — вопрос, он сам или и то и другое вместе.
«Вот уж не знал, что ты такой бунтарь-одиночка».
После чего Берри при первом же удобном случае сказал Францу:
«Ты думаешь, мы бунтари?»
Разговор с отцом дал ему своего рода теоретическое обоснование для того, чтобы ждать Франца после богослужения. Ироническая фраза отца привела его марксистские взгляды в полное согласие с дурацкой богомольностью Франца.
«Ты думаешь, мы бунтари?»
А ведь он чуть-чуть не заехал новичку — тот еще и недели у них не проучился — в физиономию, в его «чванливую харю», как потом, все еще не успокоившись, он говорил Ирес.
«Да он совсем не это имел в виду».
Когда Ирес брала Берри за руку и начинала играть его пальцами, он непременно размякал. Только в тот раз не размяк — до того возмутил его Франц своим цинизмом.
«Перестань как дура дергать меня за пальцы».
Этого говорить не следовало, конечно, не следовало. Она повернулась и ушла, просто-напросто ушла к Францу, который стоял, прислонясь к зданию школы, моргая на солнце и, вероятно, размышляя о боге и социализме. Вид у него, во всяком случае, был именно такой, глубокомысленный. Теперь только не хватало, чтобы Ирес начала играть его пальцами.
А ведь он всего-то навсего передал Францу решение руководства группы СНМ. Правда, задача была не из приятных, поскольку Франц воспринял все именно так, как и опасался Берри.
«Я займусь тобой, вроде как шеф».
Может, следовало удачнее выразиться, а не ходить вокруг да около, отчего у неискушенного новичка возникли разные подозрения.
«Я займусь тобой, вроде как шеф».
«Красный комиссар опекает буржуазные элементы».
«Вот обалдуй, думаешь, мне больше делать нечего».
— Приветствую тебя, Берри! — крикнул Франц, еще не спустившись с паперти, и поднял руку и одним прыжком одолел последние пять ступенек. Он вылетел из церкви первым. Это условие Берри себе выговорил.
«Я не хочу стоять там, когда расходятся остальные, не то еще кому-нибудь придет в голову, будто я с ними заодно».
— Взаимно, — отвечал Берри, довольный, что может наконец уйти, а сам подумал: «Слава богу», — и тут же, без всякого перехода: «Черт подери, снова имя божье, он меня заразил, не иначе».
