Рядом с доской объявлений — квартальный план; тема педсовета:
В этом расписании никто не был забыт и обойден. Весь педсостав уместился на листе размером шестьдесят на восемьдесят, выраженный в геометрических знаках, непредвзятых, как сама математика, без попытки выставить оценку.
Желтый треугольник — Хенике, голубой полукруг — Мейснер, их белые поля находят друг на друга. Обнимитесь, педагоги, без споров, и подковырок, и ехидных реплик: математика против латыни. А вот Рут, красный круг на белом прямоугольнике. Томас пожелал узнать, где она сейчас: 12Б1, 9А3. Если верить расписанию, ее еще нет в школе. Разве что сидит в техническом кабинете и наговаривает пленку — ее последнее увлечение.
Но дело Ридмана придется обсуждать не с ней, а с Арнольдом. Ридман — это по его части, а секция преподавателей иностранных языков и ее руководитель тут решительно ни при чем.
Прямоугольник, рассеченный диагональю: секретарь школьной парторганизации Арнольд, история, 10В класс, подгруппа с изучением древних языков.
Ничего плохого про Арнольда не скажешь, но он не из тех, перед кем хочется раскрыть душу, у Томаса он, во всяком случае, такого желания не вызывает. Арнольд слишком молод, опыта у него маловато, по части методики ему приходится то и дело помогать. Просто надо было сместить Виссендорфа, прежнего парторга, тот слишком шел на поводу у своих чувств, держал пламенные речи там, где пафос был попросту неуместен, а потом устраивал сердечные припадки. Словом, непомерный расход сил с очень малым к.п.д.
«Напиши, что ты по этому поводу думаешь».
Он не мог отделаться от этой мысли. Все, что он думал, так или иначе было с ней связано. И совершался постоянный отбор: вот это можно написать, а это нельзя. Попутно он обнаружил, как его тянет солгать, как ему хочется представить обстоятельства иными, чем они были на самом деле. Каждая мысль проходила предварительную цензуру: это может мне повредить, а вот это нет. А он-то думал, что давно преодолел такую слабость.
Чтобы поговорить с Арнольдом, надо было дождаться перемены. Томас заглянул в лингафонный кабинет, но Рут не нашел. Тогда он вернулся к себе и сел за стол в старое кресло, которое не позволял заменять, как не позволяли и его предшественники. Не надо свергать кресло, В нем так хорошо сидится.
Он решил сейчас же, не сходя с места, приступить к составлению объяснительной записки, но поди угадай, чего хочет Кончинский. Может, узнать, почему он, Томас, представил Ридмана к награде? Или почему он, Томас, столько месяцев просидел в одной комнате со своим заместителем, вынашивавшим план побега, и ничего не заметил? Или почему он, Томас, вечно оказывается замешанным в подобные истории? А может, ему нужны не отдельные черты, а весь Томас как личность? Где место мое, место Томаса Марулы, директора социалистической школы в первом немецком государстве рабочих и крестьян?
Ублажить Кончинского будет нетрудно. Самокритика с выводами и планами на будущее. Это произведет хорошее впечатление.
«Друзья и коллеги! Человек, которого нам не пристало называть своим коллегой, покинул нас. Словно вор, украдкой сбежал от нас, подгоняемый якобы своей совестью, которая, однако ж, не помешала ему бросить в середине учебного года два выпускных класса. Впрочем, сдав Ридмана в архив — его больше нет, он уже никогда не вернется, и мы даже не желаем ему зла, — перейдем к нашей повестке дня, то есть к самим себе…»
Ну как, Кончинский, устраивает? Правда ведь, против этого трудно возражать? Вполне четкая, вполне партийная точка зрения. Без лицемерия, я говорю от души. Терпеть не могу лицемерия.
«…Итак, обратимся к самим себе. Вопрос стоит так: что мы сделали, чтобы этому воспрепятствовать? Признаемся честно; ничего. Ни парторганизация, ни профсоюз, ни кто иной. А ведь мы должны были что-то сделать. Мы пренебрегли взаимовоспитанием. Я же как директор школы ослабил бдительность…»
