Ну как, Кончинский? Небось скажешь, шаблон? Не нравится — не надо. Давай по-другому. По-честному. Несмотря на опасность… Какую такую опасность? А мою личность забыл? Итак, давай по-честному. Ради правды стоит дерзнуть. Из моей прощальной речи в Бурте: «Правда — это надежда и дерзание». Итак, ставим вопрос иначе.
«Могли ли мы вообще этому воспрепятствовать? Еще не изобретен тот детектор, не открыты те лучи, которые могли бы пройти сквозь человеческую душу: ты за социализм или за капитализм? Может, ты за социализм с капиталистической начинкой или за капитализм с социалистической? Надо признать, коллеги, мы куда как охотно толкуем об особенностях учительской личности, но тем самым лишь подыскиваем оправдание для самовластного индивидуализма всех видов. Наш характер отчасти зависит от нашей профессии. Что ж, давайте делать свою профессию великой, давайте считать, будто величие общества есть величие его учителей, давайте позволим себе такое самомнение. Оно побудит нас к переменам».
Томас привел себя в то состояние, когда одна мысль, еще не додуманная до конца, влечет за собой цепь новых. Он и сам не ожидал, что проявленная поначалу ирония приведет его к такому результату. Он вдруг очутился перед необходимостью дать ответ на основной вопрос своей жизни, снова дать ответ, без иронических намеков, без кокетливых уверток, мало того — дать ответ на языке, который он доселе отвергал, ибо считал его затасканным и утратившим силу.
«С кем ты? Какое место ты занимаешь в нашем обществе? Только не говори, я, конечно, «за», но… С такими ответами далеко не уедешь. Да или нет? Речь идет уже не о Ридмане, речь идет о тебе».
Но какой хитрец Кончинский, какой умница и какой психолог! Он отлично знал, зачем дает Томасу это поручение.
— Да, — сказал Томас, — да.
— Мирный договор, — сказал Виссендорф, — будет заключен либо при участии Западной Германии, либо без нее. Западный Берлин, это шпионское гнездо, должен стать свободным демилитаризованным городом.
Франц сидел рядом с Берри, поглядывал на учителя, даже слушал, чего обычно на уроках обществоведения не делал. Виссендорф нагонял на него скуку. Франц считал Виссендорфа треплом. Именно такими он представлял себе здешних стопроцентных — эдакие убежденные роботы. Франц почувствовал бы разочарование, не найди он здесь, на Востоке, ничего похожего на Виссендорфа. Не могут же представления быть настолько ошибочны. Во всех россказнях должна быть хоть доля правды. Я эти фокусы знаю, служка. Виссендорф являлся для него, Франца, желанным подтверждением. Без Виссендорфа нельзя было обойтись, Франц почти испытывал к нему благодарность за то, что он существует.
— Московское совещание стран — участниц Варшавского Договора показало сплоченность социалистического лагеря. Эта сплоченность наносит удар по всем махинациям западногерманских милитаристов и реваншистов.
Франц написал на промокашке: «Думаешь, пахнет керосином?» — и подсунул ее Берри. Он невольно вспомнил письмо, которое прислала мать. Он знал, разумеется, что мать только повторяет чужие слова, но одно становилось с каждым днем ясней: Берлин может стоить войны. Как после случая с Вестфалем, так и сейчас Франц уже несколько дней сопоставлял восточные и западные газеты.
«Мирный план ГДР».
«Правительство зоны балансирует на грани войны».
«Государственный совет предлагает провести переговоры на уровне глав обоих немецких государств».
«Шеф СЕПГ Ульбрихт в Москве. Кеннеди: «Соединенные Штаты всегда готовы выполнить свои обязательства по отношению к Западному Берлину и Западной Германии».
«Германский вопрос может, быть урегулирован лишь на основе переговоров между обоими немецкими правительствами. Претензии Бонна на единоличное представительство сохраняют напряженность в Европе».
Берри взял промокашку, но не стал читать, что там написано. Он не сводил глаз с Ирес, видел синяки у нее на лице и понимал, что отец снова избил ее, как уже не первый раз. Она всем рассказывала и ему тоже, что оступилась на лестнице и упала в погреб, но он ей не поверил, и в конце концов она открыла ему правду.
В тот вечер он долго не ложился спать, ждал, когда из Берлина, с Пленума ЦК, вернется отец.
«Как ты расцениваешь следующее противоречие: люди строят социализм, и тут же один рабочий так избивает свою дочь, что рассекает ей бровь?»
«Кто?»
«Отец Ирес».
«Она сама тебе это сказала?»
«Да».
«Сказала, что он ее бьет?»
«Да, сказала».
Отец его с ума сведет своими вопросами.
«Надо что-то сделать…»
Он почти заорал на отца, и тогда отец тоже не выдержал:
