«Я что, по твоему, deus ex machina? Я двадцать часов не спал, к твоему сведению. О таких вещах пусть заботится его предприятие. Или школа! Или домовый комитет!»
«Значит, ты помочь не желаешь?»
Вопрос был бестактный, и Берри сознавал это. Отец только глянул на него и вышел.
«Я поговорю с партгруппой стройуправления, где работает твой отец».
Ни разу еще он не видел Ирес в таком бешенстве, как после этих слов, на другое утро.
«Если ты туда пойдешь, между нами все кончено».
Он знал, Ирес слов на ветер не бросает. И когда отец дня через два сказал: «А теперь, Бернард, давай спокойно все обсудим», Берри ответил: «Нечего обсуждать. Все уже в порядке», чем снова обидел отца — тот наверняка подумал, что Берри умышленно оскорбляет его, отталкивая протянутую руку.
— Мирное сосуществование, мирный договор с обоими немецкими государствами, превращение Западного Берлина в свободный демилитаризованный город, отказ от применения ядерного оружия — вот наш путь, — говорил Виссендорф.
Ирес повернула голову, взглянула на Берри и знаками попросила не таращиться на нее. Она и перед началом уроков просила оставить ее в покое. А сама была рада, что Берри здесь и сидит от нее всего через две парты: с ним она себя не чувствовала такой одинокой, хотя держалась вызывающе и колюче.
Отец ее бил, только когда шел дождь. Он отсиживался с приятелями в конторке на строительстве и пьянствовал. Она не выносила дождь. Если по утрам она видела серое облачное небо, ее охватывало беспокойство и страх. И однако во время летних каникул ей довелось испытать такое… она никому об этом не рассказывала — все равно никто бы не понял, почему она говорит о подобной ерунде. Рано утром она проснулась в палатке на берегу Балтийского моря. Шел дождь, капли барабанили по брезенту размеренно и монотонно… Она еще не успела открыть глаза, как ею овладело какое-то новое, непривычное чувство, в нем смешались грусть, и желание, и надежда, и счастье. Пока остальные девочки спали, она вылезла из палатки под дождь, а дождь поливал ее волосы, тренировочный костюм, кеды. Она впитывала дождь лицом, главами, всем телом, она смеясь бегала по берегу и собирала дождь в ладони.
Вчера отец вернулся домой поздно. Мать ушла в ночную смену.
«Собачья погода! Пиво есть?»
Она нарочно не купила пива. Она знала, что, стоит ему начать, он уже не сможет остановиться. У нее не было другого оружия, только выражение лица да выдержка. Она уже заметила, что своим непротивлением выводит отца из себя, может, он и бить ее перестал бы, замахнись она хоть раз в ответ, но она даже бежать не пыталась и нарочно подставляла ему лицо. Так они мерились силой, и она неизменно выходила победительницей, даже когда отец избивал ее, потому что на другой день он являлся домой без задержки и приносил ей какой-нибудь подарок — чулки или там шарфик, а она отказывалась, но вечером все равно находила сверток у себя на подушке и тут меняла гнев на милость, потому что чулки были без шва, а шарфик — угольно-черного цвета.
— Господа Аденауэр, Штраус, Глобке и иже с ними вынуждены будут примириться с существованием ГДР. По вкусу им это или нет, но ГДР существует.
Ирес пыталась сосредоточиться, но мысли ее скользили мимо того, что говорит Виссендорф. Она не могла устоять против искушения, снова глянула на Берри, увидела, что он сложил вместе большой и указательный пальцы и поднес их к выпяченным губам. Тут она сдалась, послала ему улыбку и снова перевела взгляд с Берри на Виссендорфа. Отец не раз делал неуклюжие намеки насчет ее дружбы с Берри. Она терпеть не могла эти пошлые шуточки. А может, просто стыдилась того, что открыла в себе дождливым утром на берегу Балтийского моря. В то утро она могла бы раздеться донага и броситься в воду — испуг, смятение, счастье переполняли ее. И потом целый день она переходила от грусти к бесшабашному веселью, но и грусть и веселье были лишь проявлениями того непонятного ее состояния, которое чутьем сумел угадать Берри. Целый день он ни на минуту не терял ее из виду, он поддразнивал ее, бросал ей мяч под ноги, нарочно, чтобы она ответила тем же и дала ему повод швырнуть ее на песок и стиснуть обеими руками так, что их тела соприкоснулись. Потом уже, вечером, когда они сидели у воды, подальше от остальных, поставив рядышком транзистор и глядя на темную воду — «бесконечная поверхность, не имеющая предела», по выражению Берри, — она вдруг обхватила его лицо ладонями и поцеловала, а Берри от неожиданности даже не шелохнулся.
«Повтори, пожалуйста».
«У-у, трус».
Она повторила. Засмеялась, но повторила.
«Бесконечная поверхность, не имеющая предела».
И его рука — касательной к ее локтю. А она-то все время думала, что Берри совершенно чужд поэзии, раз он оказался способен подсунуть ей на уроке немецкого языка, когда Мейснер говорил о лирике — «В седло! Я зову сердца внемлю», — такую записку:
«А ты можешь представить себе Мейснера верхом на кобыле?»
