Виссендорф ставил вопросы по всему материалу и вызвал Берри, он считал, что на Берри всегда можно положиться. Берри поднялся медленно и смущенно, он даже не расслышал, о чем его спрашивают.
Франц схватил промокашку, где красовался так и оставшийся без ответа вопрос: «Думаешь, пахнет керосином?», торопливо нацарапал: «Отказ прим. силы — прекр. гонки вооруж. — безатомная зона» — и ткнул ее Берри под нос.
— Предложения ГДР, выдвинутые на Московском совещании, касаются следующих пунктов… — начал Берри. Он без труда мог говорить об этом хоть полчаса. В школьном комитете он был ответственным за агитацию и пропаганду.
Но Виссендорф на сей раз не стал слушать, о чем говорит Берри. Быстрыми шагами он достиг второй парты в том ряду, что у окна, и перехватил записку, которую тщетно пытались от него спрятать.
«Кто ответит (ненужное зачеркнуть), где сейчас Ридман?
A. В командировке?
Б. В больнице?
B. В Западном Берлине?»
— Это что за чушь? — возмутился Виссендорф.
Спрошенный встал, покраснел, замялся.
— Не знаю, мне переслали.
— Откуда?
В ответ неопределенный взмах рукой куда-то назад.
— Господин Виссендорф, это же просто шутка, — сказал кто-то.
И тут раздался звонок.
— Советую вам впредь не заниматься подобным вздором.
Войдя в кабинет, Рут увидела, что Томас разговаривает с Арнольдом, и хотела тотчас уйти.
— Извините, — сказала она.
Но Томас окликнул ее и попросил остаться.
— Дурацкая история, — сказал Арнольд.
Рут знала, о чем речь, но сделала вид, будто ничего не понимает, и еще раз выслушала все из уст Томаса.
Арнольд сидел глубоко в кресле, откинувшись на спинку и положив правую ногу на левое колено. У него были тонкие и немыслимо длинные ноги. Сидел он, по мнению Рут, в позе несколько небрежной и поигрывал линейкой.
— Ридман не первый и едва ли будет последний, покуда достаточно билета на электричку, чтобы сменить социализм на капитализм. Пароль: обескровливание «зоны», — говорил Арнольд. — И все же дело Ридмана…
Томас вспылил.
— Положи наконец линейку. Ты действуешь мне на нервы.
Рут видела, как руки Арнольда с линейкой застыли перед грудью, затем опустили ее на стол.
— Что ты ко мне привязался с делом Ридмана?
Арнольд сидел все в той же небрежной позе и выжидательно смотрел на Томаса. Он испытывал чувство, близкое к удовлетворению. Хотя всю эту историю и не назовешь приятной, она вынудит преподавателей откровенно высказать свои взгляды. Надо делать правильные выводы из любого события.
«Положи наконец линейку».
Порой у Арнольда возникало подозрение, будто Томас Марула лишь затем предложил его в секретари, чтобы самому остаться при нем полновластным хозяином. И нельзя не признать, по отношению к директору он, Арнольд, покамест держится очень нерешительно, до чертиков нерешительно.
«Товарищ Арнольд, ты недостаточно работаешь над планом урока. Всегда начинать с проверки заданного — это кому хочешь прискучит. Попробуй-ка для разнообразия проводить иногда фронтальный опрос. И старый материал повторять надо чаще, а не раз в сто лет. Такова древняя школьная заповедь».
«Учту, товарищ директор».
«Вот и отлично».
Похлопывание по плечу, подбадривающая улыбка. Педагогический оптимизм. Перестройка и перековка.
«А ну, товарищ директор, покажи мне тетрадь с твоими планами. В чем твоя методика?»
«Положи наконец линейку».
Арнольд готов был извинить директора — тот явно не в себе, но тон ему не понравился. А тон делает музыку. Директор и парторг. Кто при ком состоит? Впрочем, такая постановка вопроса попросту нелепа.
— Я думаю вот что, — сказал Арнольд. — Речь здесь идет не о Ридмане, речь идет о нас самих. О работе каждого из нас, о наших отношениях друг к другу. Мы вполне довольны, когда машина работает, все уроки, которые надлежит дать, даются, число пропусков по болезни не превышает нормы, цифры и проценты соответствуют. Мы сто раз на дню произносим слово «коллектив», как произносим «здравствуйте» и «до свидания». Сегодня кто-то приходит в наш коллектив, завтра кто-то выбывает, и ничего не меняется. Элементарное сложение и вычитание. После урока мы бежим дежурить во дворе, после педсовета — на профсоюзное собрание, после собрания СНМ посещаем семьи учащихся, и тем не менее мы чудовищно ленивы и неповоротливы. Противоречие почти непостижимое. Мне порой кажется, что под суетой и спешкой мы пытаемся что-то скрыть, какое-то упущение, которое мы, в общем, прекрасно сознаем. А самое важное для нас, учителей, — это приложить все силы, чтобы понять человека, увидеть, каков он есть, каким он может стать, каким он должен быть. Ибо в противном случае мы не сумеем формировать и воспитывать его. Предательство Ридмана для нас в лучшем случае повод еще раз осознать, какая ответственность на нас возложена.
Арнольд стоял теперь перед Рут и Томасом, засунув руки в карманы пиджака, втянув голову в плечи, словно от холода, хотя лицо у него пылало.
