И прошла к себе, не потрудившись объяснить, зачем ходила к Томасу. А Герберт ревновал, ревновал до безумия. Чего уж дальше — начал проверять ее переписку, подкарауливал почтальона. Сам себя презирал, но не мог иначе.
«Рут, а ты меня любишь?»
«Не знаю».
Он не ждал такого ответа. Он был уверен в ее любви, слишком уверен.
«Какой тогда смысл в нашем супружестве? Мы можем и разойтись».
«Да, пожалуй, так будет лучше».
«Перебазируешься к Томасу?»
Опять никакого ответа. Впору ударить ее — от ярости и от бессилия. Но все это — дело прошлое. Хотя, надо признаться, ему пришлось через кое-что перешагнуть в себе, когда возникла идея назначить Томаса директором той школы, где работает Рут. Сперва он хотел предупредить ее, потом раздумал, чтобы не придавать всей истории чрезмерного значения. Теперь он понял, что вел себя правильно. Все теперь казалось ему в полном порядке: Рут его любит, Вестфаль на свободе, Томас покорен. Он чувствовал себя уверенным и сильным, как много лет назад. Он вспомнил, как, будучи школьным инспектором, осуществлял централизацию сельских школ — он любил это вспоминать, это усиливало веру в себя, да и вообще доставляло удовольствие. Тогда он кочевал, словно бродячий проповедник, и ночи напролет вел жаркие споры в деревенских избах.
«От кого в поле больше проку, от агронома или от свинарки?»
«Само собой, от агронома, как же иначе?»
«Само собой. Ну а от кого больше проку в свинарнике?»
«Само собой, от свинарки, как же иначе?»
«Само собой. А почему тогда ты такой несговорчивый?»
«Почему это я несговорчивый?»
«От кого больше проку на уроке математики, от учителя математики или от учителя истории?»
«Само собой, от математика, как же иначе?»
«А на уроке истории?»
«От историка».
«Значит, ты согласен, что школы необходимо централизовать?»
«Нет, не согласен».
«Ну, тогда слушай внимательно: от кого на поле больше проку, от агронома или от свинарки?..»
Он почти тосковал по тому времени. У того времени были более отчетливые очертания, оно было как резьба по дереву. Его округ первым в земле Саксен-Ангальт завершил программу централизации. Это были ценности, поддающиеся измерению и учету. А сегодня, что он может предъявить сегодня?
Герберт заметил, что шофер сбавил скорость и свернул с автострады на боковое шоссе. Минут через двадцать они будут дома. Завтра утром состоится разговор о формалистических тенденциях в «Золотом колодце». Зато до утра… Он поцеловал Рут, и она, не просыпаясь, ответила на его поцелуй.
Сперва Франц принял все за шутку. Умереть можно от смеха. Для разнообразия очень забавно прокатиться в полицейской машине по улицам. А все полицейские убийственно серьезны.
«Итак, ты утверждаешь, что тебя зовут Франц Марула?»
«Да».
«И что твой отец — Макс Марула, профессор в Мюнхингене?»
«Да».
«И что ты провел здесь две ночи в отеле «У лебедя» просто так, для собственного удовольствия?»
«Да».
«Увести».
Он наслаждался, представляя себе, как они позвонят дяде, заявятся к нему, составят протокол — все для того, чтобы выпытать его настоящее имя, и наконец доберутся до матери, в «Жизель».
«Ваш сын, сударыня, помог коммунисту совершить побег из тюрьмы».
Первую ночь он спал отлично, крепко и без снов. Но на вторую замерз, проснулся и забарабанил в дверь камеры.
«Чего тебе?»
«Я замерз».
«Больше ничего?»
«Ничего».
«Тогда спи».
«Я замерз. Дайте мне второе одеяло».
«Кому говорят, спи».
«Я замерз».
Согнув руки в локтях, Франц бегал по холодной беленой камере: первая стена, прямой угол, вторая стена, диагональ: сумма квадратов катетов равно квадрату гипотенузы. Третья стена, угол, высота к основанию, опущенная из вершины треугольника: Евклид. Он громко выкрикивал геометрические законы, стараясь произвести как можно больше шума, выразить свой протест и досадить дежурному охраннику. Он бегал и кричал и не перестал кричать, когда раскрылась дверь и слабый свет проник из коридора в камеру. О том, что его могут избить, Франц как-то не подумал. Охранник заехал ему кулаком в ухо, Франц упал, ударившись головой о койку.
«Ложись», — сказал охранник зловещим голосом.
Франца вдруг охватил ужасный страх. Он видел перед собой охранника, нога охранника уперлась в его грудь, рука с резиновой дубинкой была занесена над его лицом.
«Ложись».
И он отполз, так и не вставая с пола, подальше от этого человека, он полз, не испытывая ничего, кроме страха, взобрался на койку и лег, как приказано.
Охранник, не сказав больше ни слова, вышел и запер дверь.
Франц не поднял даже упавшее одеяло. Все было так мерзко, так мерзко, весь мир был мерзок, и бог тоже. А он лежал молча, закрыв глаза.
