Когда они шли к машине — Рут прижималась к нему, обхватив обеими руками его руку, — ей хотелось сказать: отец на свободе. Но впереди, в нескольких шагах, шел водитель, а позади — Гермер. И ей подумалось, что сейчас неподходящий момент говорить об отце. Герберт был так полон своей поездкой, в нем еще не перебродили впечатления, он рассказывал, перескакивая с пятого на десятое; таким радостным и оживленным она уже давно его не видела. В последнее время у нее все чаще возникала мысль, будто Герберта что-то тяготит. Он держался очень замкнуто, стал молчалив. Про себя она упрекала его за то, что он стал какой-то замороженный, неспособен больше вести себя непринужденно, считает своим долгом все и вся, даже ее, Рут, политически просвещать. В нем не было того, что привлекало ее в Фоксе, — ни широты интересов, ни умения завладеть любым разговором. Ее раздражало, что Герберт со всеми говорит одинаковым тоном. Она даже краснела за него порой. Но в эту минуту она забыла все плохое и только радовалась, что он снова с ней, только ждала с нетерпением, когда сможет сказать ему: «Отец на свободе. Бежал из тюрьмы». Лишь по дороге, едва улеглась бурная словоохотливость первых минут, она тихонько шепнула Герберту про отца. Ни Гермер, сидевший рядом с шофером, ни сам шофер не услышали ни слова.
Герберт не сразу понял, о чем говорит Рут. Его мысли о Вестфале были продиктованы письмом Рут.
«Я потеряла всякую надежду». Это больше соответствовало действительности. Сообщение Рут было слишком неожиданным. После того как Вестфаля вторично засадили в тюрьму, Герберт при всем желании не мог бы обманывать Рут и уверять, что осталась какая-то надежда на освобождение. Позиция западногерманского правительства и юстиции по отношению к коммунистам не только не смягчилась, а стала еще более непримиримой. Конечно, протесты против вторичного задержания Вестфаля — это средство, но средство очень маломощное. Проблему можно будет решить окончательно и бесповоротно лишь тогда, когда власть изменится.
Поняв наконец, он закричал радостно:
— Вот здорово! Ну до чего же здорово!
В отличие от Рут он ни минуты не сомневался, что и второй этап побега пройдет так же благополучно. Должен пройти хотя бы ради его политического звучания. Вестфаль — это вам не первый встречный. Его преследователи сделают все от них зависящее, чтобы снова упрятать его за решетку. Для них это вопрос престижа, потому что дело Вестфаля привлекает к себе слишком много внимания. Протесты, высказывания отдельных деятелей, интервью. Вопрос: «Что вы понимаете под воинствующей демократией?» Вопрос: «Не маячит ли перед Бонном идея четвертого рейха?» Вопрос: «Как живет Вестфаль — и как живет Оберлендер?» Побег Вестфаля — это большая удача: политическая, психологическая, человеческая.
Герберт был так радостно возбужден, охвачен таким победным чувством, что машина вдруг стала тесна для него. Он велел шоферу остановиться на обочине и, не сказав ни слова, вылез — неожиданно даже для Рут.
— Что это с ним? — полюбопытствовал Гермер и хотел вылезти следом, но Рут опередила Гермера, попросила его не беспокоиться и побежала за Гербертом в лес, подступавший вплотную к автостраде.
— Что с тобой? — спросила Рут, догнав его.
И Герберт, не отвечая, обхватил ее обеими руками, поднял и прижал к себе — до боли. Когда Рут вскрикнула, он рассмеялся и поцеловал ее.
Немного погодя «Волга» опять мчалась по шоссе. Со скоростью сто двадцать километров в час. Герберту было приятно сидеть, откинувшись на спинку сиденья, и, закрыв глаза, наслаждаться покоем, ловить дыхание Рут, прислонившейся к его плечу, вдыхать запах ее волос. Спать ему теперь не хотелось, напротив, хотелось полностью вкусить от передышки: в полутьме машины двое на переднем сиденье, лампочки на доске приборов, лучи фар, пронзающие ночной мрак и падающие на дорогу, дальний свет, ближний свет, белые полосы на асфальте, бесконечная усыпляющая прямая. Хотелось, бодрствуя, насладиться этим редким чувством расслабленности.
«Для меня настало время отступить на второй план. Я отдал все что мог».
Заново продуманная и передуманная мысль показалась ему теперь ошибкой, проявлением недостойной слабости. Шофер включил радио. Герберт наклонился и дал ему сигарету. Сунул прямо в рот и протянул горящую спичку, но очень осторожно, чтобы не разбудить Рут, навалившуюся на него всей тяжестью. В нем нарастало желание остаться с ней вдвоем. Он коснулся ее лица. Рут принадлежит ему. Рут и Томас — это не могло привести ни к чему хорошему. А Рут и он, Герберт, — это могло? И с какой минуты человек получает право утверждать: это привело к хорошему?
Странно они встретились. Натянутость в отношениях с Томасом сказалась и на его, Герберта, браке. Может, это была чистая случайность, но, когда Томаса уволили, стало ясно, что Рут сочувствует именно ему.
«Ты где пропадала целый день?»
«У Томаса».
