Перед ним, на горе Бюль, повыше Нусдорфа, расположился Цистерциензский монастырь. Прелесть этого строения в стиле барокко, одиноко возросшего среди полей и озирающего со своей высоты озерную гладь, это гармоническое слияние возвышенности и простоты, искусства и природы всякий раз заново очаровывало Макса, призывало отдохнуть от себя самого. Он прислонил велосипед к дереву и пошел вверх, к монастырю, по подъездной дороге, нарочито замедляя шаги, потому что увидел группу туристов перед церковью и не хотел с ней встречаться.
Макс стоял в нескольких шагах от группы, наблюдая за неприятными ему людьми — они болтали, суетились, протискивались в церковные ворота, не забывая при этом щелкнуть фотоаппаратом, а переступив порог церкви, придавали своему лицу торжественное выражение — не забудьте, пожалуйста, что вы находитесь в божьем храме. Он понимал, что это говорит в нем высокомерие, но не пытался побороть его, как делал в бытность свою учеником миссионерской школы «Christus Rex». Тогда он отчаянно боролся с этим, главным своим грехом и неизменно проигрывал борьбу.
«Любви смиренной — вот чего тебе недостает, Макс».
Чего он только ни делал: ходил просить милостыню божью, когда однажды ночью сгорел жилой дом ордена, добровольно вызвался нести самаритянскую службу во время эпидемии — все осталось неизменным. И по-прежнему он ставил себя выше других, и по-прежнему презирал людей за их духовное убожество, и по-прежнему грешил высокомерием, которому в иные минуты отдавался даже с охотой, как, например, сейчас, когда он стоял за кустом, спиной к озеру, и разглядывал туристскую группу.
«Макс, ты не станешь настоящим священнослужителем, покуда не сумеешь смириться».
Кому из этих туристов мог бы ты омыть ноги?
Ну, пусть не туристам, но вообще кому? Францу. Из любви мог бы, из страха тоже, но не из смирения. Вестфалю? Да. Макс подумал об этом не без неприятного чувства, но Вестфалю он смог бы. По какой причине? Если не из смирения, то по какой же?
На этой точке рассуждений он остановился. Сам не захотел идти дальше. Вестфаль здесь неуместен — особенно здесь, в Бирнау. Вестфаль и без того слишком глубоко проник в его жизнь, это он помешал четко и однозначно ответить на вопрос Франца.
«Что бы ты сказал, если бы я уехал туда?»
Вот и Вестфаль стал частью его жизни, и он, Макс, уже не может отделаться от мыслей о нем. Все время, покуда Вестфаль, как было известно, находился на свободе и вопреки всеобщим ожиданиям не перешел границу, а оставался жить здесь на нелегальном положении, Макс полагал, что Вестфаль рано или поздно появится у него. Он и боялся этого, и ждал с нетерпением. Все равно от Вестфаля ему уже не избавиться.
«Кто такой Вестфаль?»
«Отец Рут».
«А еще?»
«Коммунист».
«А еще?»
Вестфаль преследуемый, Вестфаль в тюрьме предъявлял к ним более высокие требования, чем Вестфаль на свободе. Вот и фон Халлер заявился.
«Вы не слышали никаких новостей о Вестфале?»
«Нет. У нас с ним чересчур несхожие пути».
«Однако же он в родстве с вами».
«Дорогой господин фон Халлер, если так судить, все люди состоят в родстве друг с другом». Подтверждение этому вы можете найти и в Tat twam asi[13] Упанишад, и в божественном акте, сотворившем семью прародителей человечества, и в марксистских братьях по классу. Тема Каин — Авель в конечном итоге проходит через всю историю человечества. Мне думается, в любом из нас есть больше от Каина, нежели от Авеля.
Макс был поражен горячностью, с какой фон Халлер начал спорить. Ведь он сказал это вообще, никого конкретно не имея в виду, и уж подавно не имея в виду главного редактора, чью прямоту и бесстрашие при защите человеческого достоинства он высоко ценит, вернее сказать, ценил вплоть до того повторного визита, который под конец заставил его усомниться не только в ценности человека вообще, но и в своей собственной ценности. Ибо фон Халлер, если вдуматься, пришел лишь затем, чтобы услышать от Макса, что его поведение, его предательство по отношению к Вестфалю, за друга которого он себя выдавал и продолжает выдавать по сей день, когда Вестфаль снова арестован, да, да, что это предательство, что все, о чем он рассказывал, было никаким не предательством, а жизненной необходимостью, реальной политикой.
«Всегда надлежит жертвовать частью во имя целого».
