Оказавшись в сложном положении, где до смерти оставался один шаг ─ хозяину дома и воинам-беглецам, Иван Сидорович не растерялся, пригласил немцев в кладовую и отдал две забитые свиньи. И в придачу бутыль самогона. Те довольно загукали: гут, гут. Загрузили добро в розвальни, стеганули лошадь и скрылись в снежную метель.
Дальше раздумывать было нечего.
Башкин быстро оделся, то же самое посоветовал другу:
─ Уходим! Немедленно! Еще нагрянут! Будет конец!
Хозяин возражать не стал, на дорогу зарубил гуся. Дал спичек, табаку. На прощание обнял каждого, как родного сына и невинно попросил замолвить слово, если власть поинтересуется за его жизнь. Время сложное, люди злы.
Замирить доброе слово воины обещали.
И в мгновение зашли в лес. Затаились. По трассе Воскресенское ─ Никольское в сторону Тулы шли тяжелые танки с черными крестами, тягачи тащили десятиствольные минометы. Пришлось подальше углубиться в лес. Вечером разложили костер и стали готовить гуся. И даже не затаились, словно забыли, что живут на Руси, как загнанные волки! Пламя костра привлекло внимание. Близко раздались автоматные очереди. Появились немцы.
─ Партизаны! Хенде хох! Сталин капут!
─ Сплошное невезение, ─ горько уронил Котов.
И во зло набросился на немца:
─ Чего раскричался, Хонде хох, Хонде хох! Какие мы партизаны? Мы дровосеки! Дрова рубим, печку топить! Фрейлин греть! И дитя делать! Кричишь, поужинать не даешь!
Гестаповец, скорее, ничего не понял, но повелел:
─ Молчать! Застрелю, ─ и дал очередь из автомата.
Беглецов избили прикладами автоматов, ради развлечения, дабы согреться, отобрали топор, гуся, подержав его на весу, пощелкав языком: гут, гут, ─ и отвели в лагерь у деревни Аристова.
На этот раз друзьям выпал не лагерь, а райское блаженство! Он стоял в поле, на ветру, бараков не было, пленные жили в землянке. Лагерь огорожен колючею проволокою, Была одна сторожевая вышка с охраною, прожектором, пулеметом. Еще часовые ходили за колючею проволокою. Это был, скорее, загон для скота.
Кормили раз в день похлебкою из мороженого картофеля. Голодная смерть ─ та же казнь.
Русские женщины, как могли, спасали солдат. Они толпами приходили к лагерю, приносили узелки с хлебом, солеными помидорами, салом, поношенную одежду. Охрана отгоняла страдалиц, била прикладами. Но вскоре смирилась: умирало слишком много. Начальник лагеря оберштурмфюрер СС даже разрешил славянке забирать пленного мужа, если он отыщется.
Мужья нашлись немедленно. Многие женщины спасли воинов России! Александр Башкин к колючей проволоке не лез, себя на торг не выставлял. На вечерке в Пряхине было боязливо к девушке подойти, останавливала мужская стыдливость, безбожно краснел, если приходилось с кем в паре танцевать краковяк, а уж напроситься женщине, какая бы взяла в мужья, здесь целомудрие и вовсе протестовало. Неумолимо, нестерпимо жег стыд! И его никто не выбирал. Молод! Восемнадцать лет. И гнется на ветру, как былинка. Какой из него пахарь?
Петру повезло больше. С ним заиграла молодица, сверкая васильковыми глазами. Звала под венец. Он отказался, кивнул на друга, не может одного оставить.
Деревенская красавица погладила косу, с сожалением вымолвила:
─ Два мужа по Евангелию не положено иметь, гордец! ─ и улыбнулась с такою красотою, ласковостью, что у Котова в безумной пляске зашлось сердце. И навернулись слезы.
Убежать из лагеря оказалось нетрудно. Утром снаряжались на поле бригады по выкопке бесхозного картофеля для лагерного котла. Сборщиков охраняли слабо, без овчарок. Фашисты ─ уже хозяева! Россия завоевана, куда и зачем бежать пленному? Этим и воспользовались Башкин и Котов.
Побег удался.
И снова пошли к своим.
Для битвы.
Они не знали, дойдут или не дойдут? Но шли и шли, проклиная мучительную дорогу, изжигая себя тоскою и слезами, еле передвигая задубенелыми ногами, порою со скорбною ясностью осознавая, что делают последние шаги на земле, живут последними мыслями, последними муками. Не будь на пути русского селения, они давно бы гибельно-неслышно замерзли, лежали под снежным саваном. Но правда жизни еще мучила воинов, мучила надеждою, заставляла идти и идти. Пусть даже на Голгофу.
На околице деревни увидели коровник. Зашли. Народу валом. Все свои, красноармейцы, выходящие из окружения. Лежали на полу, на сене. Человек девятнадцать. Все с угрюмыми, изможденными лицами, со страшно впалыми глазами, с большими синими кругами. Жарко горела печь. Башкину гнездовье не понравилось, придут немцы, каждого расстреляют; а немцы явят себя! В деревне видели оживление, а Каину жить, пока живо человечество!
Он поделился своим опасением! Но друг уже пригрелся теплу и беспечно махнул рукою: чему быть, того не миновать.
Немцы пришли с рассветом. Затаенно подступив, открыли из автоматов огонь на поражение. Били через стены, окна.
Затем последовала команда:
─ Рус, сдавай-с! Ви окружен!
Сдаваться было некому. Коровник переполнен убитыми, стонущими ранеными. Вышли трое. Увидев смуглого человека в командирской шинели, с черными курчавыми волосами, офицер ткнул в его грудь пальцем:
─ Юде?
Пленный разразился страшным криком:
