Они шли неутомимо по лесам. Уже выпал снег. Ничего не ели. Только ягоду чернику и грибы, которые жарили на ветке на костерке. Были сильно истощены, но в деревни заходить опасались. Шли на Тулу вдоль берега реки Угры, мимо сел и деревень Мятлево, Старки, Датчино, Барятино, Жуковка. От голода двигаться дальше становилось невмоготу. Сознание мутилось. Мучили обмороки. С часу на час они могли упасть и больше не встать. Вместе с тем, боялись и себя! Было ласково и тепло лежать на снегу, укрывшись ветками. Так бы и лежал всю жизнь, смотрел на солнце, слушал, как поют иволги! Но в такие обманчивые мгновения и было легче всего исчезнуть из мира! Сладостно-приятное забытье наступало быстро. Не пересилил себя, и ты уже снежинка, кружишься на ветру в хороводе вместе с белыми сестрами. Полная невесомость. Полный покой. Ни смертельного испуга, ни страха.
РАСПЯТЬЕ В ПЛЕНУ
На пути попалась деревня Желовижи. Башкин не выдержал:
─ Пойду, разведую. Силы кончились. Пропадем.
Котов засомневался:
─ Стоит ли? Вдруг немцы?
─ Так и так гибель.
─ Что ж, двигаем вместе, ─ выразил желание друг. ─ Каждый живет и умирает в одиночку! Только не мы. Под пули вместе, и в побеге, и в братской могиле. Или ты считаешь, я могу тебя отпустить одного к фрицам?
Едва они вышли на опушку, к ним приблудился еще красноармеец. Тоже был обессилен. Назвался Сергеем. Пулеметчик. С опаскою двигается с Вязьмы. Все трое перелезли через ограду и поползли по огороду к избе, где светились окна, из трубы шел дым. Наткнулись на капустные листья на грядке. Кочаны были срезаны, а листья остались. Стали их жадно, в исступлении, срывать дрожащими руками, ненасытно, торопливо есть, желая скорее, скорее унять мучительную боль голода. Листья мороженые, сладкие, и хрустели, как леденцы. Такого яства не ведали и цари.
Густели сумерки. Во дворе странная и страшная тишина. Неожиданно из избы донеслась немецкая песня.
Котов выругался:
─ Куда не ступишь, все в навоз.
Они спрятались в овин. Куда еще? Возвращаться в лес, в заснеженное поле с гибельным, метельным ветром, было уже не по силам.
─ Кто в хлеву? Свои? Воры?
─ Свои, мать, ─ отозвался Котов. ─ Солдаты мы. Окруженцы. Помогите нам хлебом, одеждою.
─ Уходите немедленно, ─ запричитала женщина. ─ В деревне полно фрицев! Увидят, расстреляют. И меня с вами. Детей сиротами оставите. Убирайтесь, ─ со слезами выкрикнула она.
─ Не беспокойтесь, вас не расстреляют, ─ заверил Башкин.– Вы нас не видели! Мы скажем фашистам, сами зашли, силою, обманом! Не гоните, просим вас. Мы мокрые, изможденные. Замерзнем на ветру. Покормите, по молитве произнес воин.
В свете луны женщина увидела его лицо, бледное, скорбное, глаза, заплывшие от жестокого избиения, несли взгляд мученика; юноша еще, а седая борода. Он напоминал святого печальника, умирающего в пустыне голодною смертью. Не лучше смотрелись и его друзья.
Сжалившись, она сказала:
─ Хорошо. Я вас покормлю.
Ждать пришлось долго. Закралась тревога. Не приведет ли немцев?
─ Чего ждем? Пули? Не лучше ли вовремя смыться? ─ предложил Котов.
Башкин устало уронил:
─ Я жду пули! Надоело бегать по лесу, словно проклят Русью, как разбойник Кудеяр!
Но женщина явилась одна, без немцев. Принесла чугунок с похлебкою. И одежду. Позже пришла еще.
─ Фрицы съехали. Идите в избу, погрейтесь на печке. Замерзнете в хлеву, ─ произнесла с женскою жалостью.
В доме спросила:
─ Есть еще будете?
─ Во век будем благодарны, хозяюшка, ─ выразил общее настроение Котов.
─ Только много не ешьте, ─ высказала опасение русская женщина. ─ Голод утоляется медленно.
Но беглецы не вняли разумному опасению. Поели, как надо.
Забрались на крестьянскую печку, и стали тревожно перешептываться: не слишком ли ласкова и добра с хитрыми глазами баба? Не сдаст ли немцам? Без хлопот тепленькими возьмут! Но сколько, ни силились перебороть сон, не смогли. Смертельная усталость взяла свое. Петр проснулся с петухами. Вышел на крыльцо. Его мутило, крутило. Живот разрывался от боли.
Выбежала бледная, испуганная хозяйка:
─ Солдатик, на печи твои умерли! Что делать? Убивицею на деревне сочтут!
Мучаясь от боли, Котов вздрогнул:
─ Как умерли? Оба?
─ Мертвецами оба лежат. Замерши! Наставляла, не ешьте бестолково!
Приблудный солдат Сергей был уже холодным. Башкин еще дышал, но был на последнем излете. Лицо мертвенно побледнело, глаза грустно и неподвижно смотрели в пространство, губы синие. Руки скрюченно держат подушку. Лежит страдальцем! Его тоже мучили боли в животе, страшно ломали и крутили. Он зверски терпел, кусал губы, старался укротить судороги, равные по силе падающим молниям!
