Прощание славянки. Книга 1 полностью

В лагере утром при проверке, быстро выяснилось, не достает двух узников. Во все пространство взвыла горько-тревожная сирена! Эсэсовцы-охранники с собаками на поводках бросились в погоню. Догнали беглецов скоро. Обессиленные, истощенные, часто впадающие в голодные обмороки, они не могли далеко убежать. На Башкина и Котова спустили овчарок. Они с одержимым ликованием, злобным рычанием рвали острыми зубами их тела. Мучительная боль прожигала насквозь. Несчастные в крике, в стоне катались по земле, в овражке, неосознанно прикрывали лицо руками с уже прокусанными, окровавленными пальцами; злобные укусы овчарок остались на теле Башкина на всю жизнь.

В лагере беглецов, жестоко избивая, приволокли к начальству. Штурмбанфюрер СС Ганс Сатор долго, с необычным вниманием, рассматривал смельчаков, какие рискнули варварски нарушить заповеди его империи, вырваться из плена. Он больше жил изумлением, чем ненавистью: откуда у доходяг, у рабов такая любовь к свободе и жизни? Бежали под прицелом сотен автоматов! Невероятно! Такое еще никому не удавалось. Эсэсовец брезгливо скривил губы и наотмашь ударил кожаною перчаткою по щеке Башкина и Котова.

─ Казнить на рассвете. Публично! Под веселую русскую песню «Калинка», ─ надменно повелел он.

Еще одна причудливость. Так будет больнее. Душа наполнится скорбным зовом Руси, мучительнее отзовется песнями и хороводом девушек на лугу, летящими свадебными тройками, гармоникою. По-сумасшедшему обдаст падающим снегом, малиновым солнцем, перед глазами встанет мать с молитвою у иконы и горящею свечою, и в этот миг все оборвется, когда в полную скорбную силу будут растревожены слезы и тоска, когда умирать особенно тяжело.

Но умирать было еще рано! Еще в роскошь! Беглецов отволокли в гестапо. И в бетонной камере свора эсэсовцев еще долго била их резиновыми дубинками и сапогами. Отливали из шланга холодною водою, приводили в чувство и снова били. Тоже, казалось бы, зачем? Зачем эти издевательства? Властитель лагеря вынес приговор. С рассветом беглецы-узники отправятся в бессмертие. Позвольте побыть человеку с самим собою! Подумать о жизни, проститься с матерью Человеческою, с любимою. Ведь вот-вот свершится великая земная печаль, великое жертвенное приношение богам смерти! Возможно, на прощание человек сумеет измерить любовью и тоскою правду жизни и правду смерти, понять смысл своего явления на земле, осмыслить свою загадочность, человеческое в себе. Как бы после легко и светло было подниматься белым лебедем в звездные бесконечные выси, в свою вечность! Нет, бьют и бьют!

Все одинаково и в НКВД, и в гестапо. Откуда эта ненависть к человеческому роду?

На восходе солнца Башкина и Котова подвергли еще более страшному наказанию. Заломили руки за спину, надели кандалы и за эти кандалы подвесили к деревянному кресту. На грудь нацепили табличку: «Юде-комиссары».

К казни было все готово. На площади стояли бесконечною тьмою-толпою. На лобном месте высились две виселицы, рядом были палачи в красном кафтане, как при Малюте Скуратове во времена царствования Ивана Грозного, хор плакальщиц-женщин, все одеты в русские сарафаны, на голове кокошники, и духовой оркестр из узников. Строгим полукольцом замерли эсэсовцы с автоматами. Начальник лагеря одет в шинель с бобровым воротником.

Ему оставалось прочитать смертный приговор и взмахнуть платком.

Приговор зачитан.

Как раз в это время к гестаповцу подбежал радист, воздел руку в нацистском приветствии и подал срочную телеграмму. Она была личного характера. Фрау Мильда сообщала о рождении сына, наследника, которого назвала в честь фюрера его именем! Гестаповца обуяла радость. Он вспомнил завещание Сивиллы Дельфийской, греческой прорицательницы: родится сын, сотвори доброе дело, если не хочешь, чтобы он вырос змеею, слабоумным. Фашист был суеверным. И он, подумав, решил помиловать обреченных на казнь, справедливо посчитав, что это ему Господом зачтется! В земном же смысле: одним убитым узником больше, одним меньше, было без разницы. Эти животные мрут без зазрения совести. Гестаповец-Люцифер, находясь в аду, другого доброго дела придумать не мог.

Штурмбанфюрер СС отменил казнь и повелел развязать беглецов, снять с креста и поместить в больничном блоке. Окружению сказал:

─ В моем лагере только живые и мертвые. Больного животного не бывает, больница есть временная передышка на пути к крематорию. Но эти русские солдаты за смелость пусть будут исключением.

Подлечившись, Башкин и Котов бежали снова.