Неутомимо бился и политрук Калина. Он пронзил штыком преогромного фашиста, и он, еще живой, обессиленно повис на его острие. Штык попал в кость, засел глубоко и никак не вынимался из поверженного тела. Политрук, рассвирепев, в гневе бросил штык вместе с телом. И теперь бил немцев, которые в ненависти, беркутами, налетали на него, рукоятью пистолета. И при этом каждый раз ухал, как лесник, рубящий толстое поваленное дерево.
Трупы немцев горами лежали друг на друге, окровавленные, проколотые штыками, кинжалами, разрубленные саперными лопатами.
Но они стоически держались.
Не уступали.
Завоевателя было много. Тьма и тьма. И еще спешили из города пехотные силы.
Тульским ополченцам ждать помощи было неоткуда.
Они были смертниками.
И бились героями.
Они не могли отступить, сдать позиции. Битву за город вели еще роты, стремясь взять в кольцо. И тоже вели битву жестокую, кровопролитную, все больше стягивая роковую петлю вокруг города-крепости. Отступив, они совершат предательство перед товарищами, которые в невиданном сражении отстаивают каждую пядь смоленской земли, поливая ее кровью. И не отступили ни на шаг. До роты фашистов было насажено на штыки и кинжалы. И они пришли в замешательство, еще раз испытав неслыханную силу русского воина. И в панике побежали, объятые страхом, шепча молитву о спасении, обратно в город, в свою крепость, спеша укрыться за каменные стены.
─ Победа! Победа! ─ неслось неостановимым сладостным ликованием над полем битвы.
Гордость и отвага переполнили сердца смертников,
сердца героев.
Слезы радости за себя и Россию подступали к горлу!
Выстояли! Выжили!
И люди плакали, не стыдясь своей слабости, снимая боль с души, нервное перенапряжение, сладостно вслушиваясь, как в наступившей тишине неизъяснимо мирно ожили и застрекотали кузнечики, забили крыльями ночные птицы и бабочки, белея кружащимся снегом над полем битвы, какой выпадает только раз в деревне, в ночь на Рождество.
Еще живя боем, Башкин с тоскою посмотрел на трусливо убегающую толпу немцев, высказал пожелание:
─ Чего фрица отпускать, товарищ политрук? Настичь и настругать крестов, пока остра сталь булата.
Бледный, окровавленный, с иссиня запекшимися губами, бесконечно обессиленный Калина с напряжением, испытующе посмотрел на воина, непоколебимо выговорил:
─ Пусть уходят с миром! Никуда не денутся! Все наши будут! ─ И неожиданно лукаво добавил: ─ Воры в законе говорят, жадность фраера губит.
Ополченцы дружно рассмеялись.
Политрук разрешил короткую передышку. По кругу пошла фляжка с водкой. Пили солдатские сто грамм. Коля Копылов бережно налил водку в кружку, подал другу.
─ Благословись, Саша. Первая чарка на пиру за павшего героя! Смотри, сколько полегло богатырями! Спят, как святые праведники! Не слышно ни одного стона. Все бились, пока была сила, пока была жизнь.
Он осмотрел поле сечи:
─ Смотри, в землю воткнут штандарт со свастикою. И красиво выписано: «Адольф Гитлер». Чувствуешь, с кем дрались врукопашную? С отборными эсэсовскими войсками! И осилили. И не верится! Право, не верится!
Он помолчал, вглядываясь в поле битвы, где уже кружило воронье:
─ Не знаю, как ты, Саша, а мне грустно. Убил немца, а жалко. Честное, жалко! Тоже люди были! И тоже матери Человеческие будут плакать по убиенному сыну. До креста будут сниться те, кого вблизи сразил штыком, пронзил кинжалом. Понимаю, они враги, пришли убить меня и покорить мою Россию. Их надо убивать, убивать, а грустно! Ну, пей, Саша! За себя, за друга, за Отечество!
Александр Башкин, набрав смелости, выпил.
И долго ласкал бороду:
─ Горькая, сволочь!
IV
Политрук внимательно, с напряжением посмотрел в сторону Ярцева, там уже зажигались огни. Он обождал, когда ординарец Вадим Шитов перевяжет ему тугим бинтом грудь, израненную осколками, где там и там запеклась кровь, смочил в водке платок, обтер им от гари лицо, подал роте команду:
─ Отдыхаем до рассвета!
Утром, едва показалось солнце, запели птицы, ополченцы были подняты по тревоге.
Политрук Калина с тоскою оглядел воинство, истинная горстка, где уж там брать штурмом город? Многие, многие, без молитвы и без скорби, истаяли в битве холодным светом звезды, ушли в вечную усыпальницу. Любовь к павшим героям бесконечна! Но никого, никого уже не вернуть в первозданный мир красоты и радости!
Будем воевать с тем, что осталось!
Политрук тихо произнес:
─ Славяне, за Отечество коммунистический полк бился смело, жертвенно! Мы вышли на окраину сторожевого бастиона! Теперь надо взять штурмом город! И мы возьмем его! Это будет наш последний и решительный бой!
Он погладил на груди бинт, пропитанный кровью:
