На фронт, только на фронт! Добраться до передовой ничего не стоит. Сел на Ряжском вокзале в воинский эшелон, в теплушку, подпел песню под гармонь, станцевал; выгрузились. Пристроился к маршевой роте. И он на фронте. Бьет врага. Укрощает в себе святую ненависть.
Вечером, взяв рюкзак, где лежали солдатские котелок с ложкою и вилкою, буханка хлеба, бритвенный прибор, хромовые перчатки, он неторопливо, без суеты прошел по коридору казармы, мимо дневального. Постоял на каменном крыльце, воровато огляделся, еще поразмыслил и решительно пересек плац с прибитою солдатскими сапогами пылью, обогнул клумбы с хризантемами и, набравшись смелости, вышел через контрольно-пропускной пункт на улицу.
III
Дул ледяной ветер, мела поземка. Башкин шел по шоссе на Тулу. До города двадцать пять километров. Мимо катили вереницами грузовики, крытые брезентом, с антеннами, прицепными кухнями. В кабине рядом с шофером сидел сержант или офицер. Машины были с военным грузом, под охраною НКВД, голосовать бессмысленно и опасно. Заезженная «полуторка» остановилась сама.
─ Далеко, служивый? ─ приоткрыл дверцу шофер с округлым, приятно румяным лицом.
─ До Ряжского вокзала. Оттуда на фронт.
За разговорами доехали быстро.
Тулы было не узнать. Она выглядела по-военному сурово; на площади стояли зенитные орудия. На улице Коммунаров возводились баррикады. Всюду высились ежи, сваренные перекрестьем из рельсов. По улицам Демонстрации и Революции могильно зияли воронки от сброшенных бомб. У клумбы валялась детская коляска, с оторванными колесами, рядом ─ тряпичная кукла, залитая кровью. Витрины магазинов до половины обшиты досками. Здание гостиницы по улице Советской занято под госпиталь, у входа развивался флаг с красным крестом. Пешеходов мало, чаще встречались военные, грозные, строгие патрули. Кладбищенская тишина потрясала, мучила тоскою.
Александр Башкин со сторону Заречья, перешел по мосту через Упу, направился одинокою улицею к Ряжскому вокзалу. Шел, словно путь открывали боги Руси ─ вдали светились зеленые огни светофоров. Воинские эшелоны не задерживались, спешили на запад. Везли танки и орудия на платформе, какие плотно накрыты брезентом. Забраться в теплушку, к солдатам, где играла то грустно, то весело гармонь, оказалось неожиданно сложно. Даже невозможно. Эшелон на станции стоял меньше часа, столько, сколько требовалось набрать воды паровозу. У каждого вагона расхаживали часовые. Попытался пройти в вагон наскоком, преградили путь штыком. Оставалось провожать эшелон за эшелоном с долгою грустью.
Беглец оказался в узком промежутке, и не знал, что делать? Куда теперь идти? Назад, в Тесницкие лагеря, пути обрублены. Времени прошло четыре часа. Уже два раза можно отдавать на суд Военного трибунала. Самоволку расценят как дезертирство! Тем более, побег совершен с вещами! И наверняка поступили запросы в областное управление НКВД, вплоть до отдела госбезопасности в Мордвесе, объявлен его розыск как фашистского лазутчика! Даже если нет паники-круговерти за его исчезновение, если еще имеется возможность, явиться с повинною и покаянием, ─ тоже ничего не изменит! Наверняка, наверняка, не ходи к пророчице Кассандре, старшина роты Чижевский по злобе загонит воина на суд Военного трибунала! И сам расстреляет перед строем как труса! В назидание остальным.
Злобный человек! Войну не переживет. Свои застрелят. И постараются загнать пулю в спину, в самое сердце. Бежал с поля битвы, и принял позорную смерть. Поди докажи, что убили не немцы. Да и кому надо разбираться? Исчез человек, и исчез. Сколько их после боя положили в святорусские курганы.
Башкин шел по Туле, испуганно, нервно, как зверь на отстреле. Он оказался в гибнущем водовороте, а небо Тулы стало ему саваном! Идти сложно. Город погружен в темноту. То там, то здесь вспыхивают фонарики, ─ Патруль проверяет документы. Едва вспыхивает свет фонаря, беглец прячется в подъезде. Куда идет, не знает! Надо отыскать ночлег. Но где? Где успокоение? Постучать в первую дверь? Но кто пустят? Нечаянно оказался на рынке, у Дома колхозника. Ночлег не дали, нужен паспорт, а паспорта не оказалось. Устроился в подвале соседнего дома, укрывшись лохмотьями.
Утро радости не принесло. От нервного напряжения невыносимо заболело сердце, забили тревогу раны. И такую боль вознесли, какую он еще не испытывал, Словно набросилась волчья стая, сбила дыхание, и стала злобными клыками рвать тело. Закружилась голова, и он стал падать в пропасть. Но не упал, успел уткнуться лбом в холодный камень здания. И так стоял, пока не остыла, не сошла боль. Только теперь Александр Башкин понял, какую совершил роковую, непростительную ошибку. Он теперь по суровой правде жил, как волк-одиночка, кого умело, обдуманно бесы Мефистофеля загнали за красные флажки. И сознавал, ─ он обречен! И ждал выстрела, гибели каждое мгновение! Стал бояться улицы, солнца, звездной ночи1 Стал бояться себя! Вздыбленные нервы, измученные тоскою, толкали в петлю, ибо так и так, куда не шагни ─ петля! Так уж взять, и разом!
