─ Да, имеется. Когда я буду расстрелян как враг народа, я бы хотел, чтобы были защищены от преследования мои мать, братья и сестры.
─ Товарищ Сталин сказал: сын за отца не отвечает. Как и мать за сына. Вам достаточны гарантии великого вождя?
─ Да, естественно.
─ Кого желаете известить о своей смерти?
─ Мать, конечно.
─ Военный трибунал, учитывая вашу молодость, разрешает вам написать прощальное письмо матери Человеческой.
Башкин подумал.
─ Мне страшно ей писать. Нельзя ли выслать похоронку в Пряхино, что ее сын погиб в бою? Мама ляжет живою в гроб, если узнает о моем расстреле в тюрьме.
Председатель трибунала важно захлопнул гербовую красную папку с материалами приговора:
─ Ваша мать, Мария Михайловна, не узнает о вашем расстреле в Вяземской тюрьме. Мы не отмаливаем чужие грехи. То есть, не сообщаем родственникам о смерти приговоренного, где он похоронен. Вы изменник Родины. И, значит, вне закона. Вас уже нет в соборном списке граждан СССР.
Он подозвал к себе старшего конвоя:
─ Сопроводите приговоренного в камеру смертников.
Офицер с малиновыми петлицами подтянулся:
─ Слушаюсь, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! ─ И, повернувшись к Башкину, беззлобно произнес:
─ Пошли, солдат.
IV
В
Другой человек, приговоренный к казни, вел себя мужественно. Он без устали ходил по камере. В тишине было слышно, как страшно, прощально поскрипывали его хромовые сапоги. Изредка узник-мученик сжимал горло ладонью, сжимал до тоскующего крика, словно старался ощутить, что такое смерть? Как является? И больно ли будет падать на землю с пулею в сердце? Бинтовая повязка на голове в это время еще больше густела кровью. Александр Башкин знал полковника. Они вместе сидели в камере 53. Он храбро воевал с врагом на Духовщине. Дивизия была окружена, с боем выходили из огненной круговерти. Осталась горстка. Вокруг фашисты. Осмысленно переоделись в гражданское платье, зарыли в землю документы, знамя дивизии. Жили одним: спастись и дальше бить фашиста! Но Военный трибунал посчитал воинов трусами, приговорил к смертной казни. Нельзя закапывать в землю Знамя дивизии! Конечно, нельзя! Не спрятал бы, скорее застрелили!
Где логика?
Где ценность человеческой жизни?
Пожелал спастись для Руси, ─ получи пулю в самое сердце!
Полковник Павел Павлович Розанов вел себя с честью и в тюремной камере. Она была набита ворами, блатными. И ранеными офицерами. Воры держали власть. Полковник мятежно восстал против унижения, власти насилия. Один из воров был сильно оскорблен непослушанием, бросился с ножом на гордого офицера. Но получил удар такой силы, что отлетел к параше с проломанною челюстью. И больше не встал. Так и лежал неподвижно на каменном полу всю ночь, тихо и печально постанывая. Больше смелого не нашлось. Камера стала жить по законам человечности.
Теперь полковник в гробовом молчании, с холодными глазами, мятежно и властно ходил, как отсчитывал шагами свое последнее земное время. Но вот он остановился, посмотрел в пространство, с болью сказал:
─ Неужели Сталин ничего не знает? Не знает, как жестоко мучают боевого офицера, безвинно убивают?
Башкин ничего не ответил, он не знал, надо ли отвечать? В камере обреченные слышали себя сумасшедшими и общались с собою и Богом. Он прилег к окну; ему постоянно не хватало воздуха. Было тяжело дышать. В контрразведке, скорее, отбили легкие. Мало-помалу, осмотрелся. Камера смертников маленькая и холодная. Окно зарешеченное, ткет паутину паук ─ живое существо, с кем еще можно услышать человеческую правду жизни, где не узнаешь боли, слез, крови, саму смерть.
Странно, но Александр Башкин не чувствовал гибели. Он знал,
