Прощание славянки. Книга 1 полностью

На беду подвернулась раненая нога. И Башкин больно, распластанно падает на каменный пол. В камере весело смеются. Какое-никакое, а развлечение! К распятому узнику, кто мучается от боли, смело подходит коренастый парень, помогает встать, ведет в свой угол, ближе к зарешеченному окну, из щели которого дуют легкие морозные ветры.

Парень с тоскою смотрит на Башкина. Дает ему хлеб и сало:

─ Подкрепись, солдат. Как зовут?

─ Сашка, ─ он с трудом надкусывает свинину.

─ Статья расстрельная?

─ Дезертирство. Невольное.

─ Это вышка. Но будем верить в лучшее. Так? В тюрьме нельзя унывать! Будем дружить; желаешь? Меня зовут Петр Котов. Жил в Ярославле. Рыли окопы у Вязьмы! И танки с крестами. Тьма! Мы все врассыпную. Не с лопатами же воевать. Чекисты отловили, дали срок. За побег и отречение от трудовой повинности! Бежал из тюрьмы НКВД. Снова перехватили. Так что я дважды дезертир. Но воинскую присягу не принимал. Вышку не дадут.

Ты держись меня, вижу, ослаб. Заступлюсь. Я не люблю, если слабого унижают. На нож иду. И бит ворьем. И сам бил. И рана есть от ножа возле сердца, а все не успокоюсь. И в тюрьме надо оставаться человеком. Верно? Даже перед расстрелом. Для себя. Перед совестью. Не умирать же сволочью.

Это я тебя от гибели спас в двадцать первой камере. Щитом встал поперек толпы. Так бы затоптали. Ты чего, сдался?

Солдат-узник собрал хлебные крошки, положил в рот, пожевал:

─ Не сдался! Ослаб! Пять суток били в контрразведке «СМЕРШ», выстоял! Никому не взять Сашку Башкина!

─ Это уже муж, ─ похвалил узника Петр Котов. ─ В тебе сила неиссякаемая! Ты русс! И вижу, силен духом!

И он запел песню с легким блатным надрывом:

С одесского кичмана бежали два уркана,

Бежали два уркана в дальний путь.

На вяземской малине они остановились,

Они остановились отдохнуть.

II

Начались допросы. Они были беглые, скороспелые. И надеяться на человечность совершенно не приходилось.

Следователь не скрывал, узнику-воину Александру Башкину вменялась Пятьдесят восьмая статья Уголовно-процессуального кодекса, измена Родине, какая предусматривает расстрел.

Суд Военного трибунала без защиты!

Чего ожидать?

Возвращаясь с допроса, он старался побыть наедине с собою, и если это удавалось, тревожные звуки тюрьмы переставали существовать. На крыльях памяти он снова и снова опускался в Пряхино. И садился рядом с матерью; только Мария Михайловна давала ему душевное успокоение, утоляла слезы.

Общение было, как у бога Антея с землею!

С русскою землею!

Милая, мама! Вот и снова с тобою я, Сашка, басурман. Я далеко, в Вяземской тюрьме. Но мыслями с тобою. Я вижу тебя, каждую морщинку вижу на лице. Вижу сквозь тюремную решетку. И в бессилии чувствую твою печаль. Мне очень тяжело, мама! Полная обреченность. Полная! Заканчивается земной путь. Палачи сколачивают мне эшафот. И завязывают петлю. Не так я хотел умереть. Я хотел умереть за правду и свободу. За свою Россию. Героем, а умру иудою! Я только что вернулся с допроса. В тюрьме не бьют. Не пытают. Уже дивно жить! Да и чего избивать обреченного на расстрел? Какая радость? Он уже погас ─ как Вселенная. И все звезды-чувства тоже остыли. Бей не бей, боли уже не знает! Жизнь ушла из человека. Но могут и бить! Могут! Это люди с ледяным сердцем, мама! После избиения в «СМЕРШе» боли во мне живут ужасные. Лицо распухло, руки не согнуть в локте. Я не успевал вытирать кровь, она лилась и лилась. Зачем так бить? Без милосердия?