Настя была взволнована сегодняшней встречей, но радости она не испытывала ни от предложения Быстрицкой, ни от совета Ильи. Наоборот, появилась необъяснимая ей тревога, беседа между ними не получалась, они оба больше молчали, к танцам настроение не располагало. Настя, извинившись, сказала, что она не предупредила Глеба о том, что задержится, он будет волноваться, ей пора домой.
Илья внимательно посмотрел на нее и спросил:
– Вы всегда сообщаете друг другу, где вы и зачем там?
Вопрос прозвучал с сарказмом, и тон его задел Настю, она, сдержанно ответила:
– Да, мы всегда сообщаем с Глебом друг другу, где и с кем общаемся. Зачем заставлять волноваться и переживать любимого человека? – её вопрос прозвучал с вызовом.
Илья не стал продолжать разговор, подозвал официанта, попросил счет, а Насте предложил подвезти её домой. В машине они молчали. Подъехав к дому, в котором жила Настя, Илья сказал:
– Настя, вижу, вас что-то беспокоит. Я не тороплю с ответом на предложение Быстрицкой, но ваше молчание не должно быть долгим, нам тоже надо понимать, будете вы с нами работать или нам рассматривать другие кандидатуры.
– Илья, я подумаю над предложением, вернее, я уже думаю. Очень ответственное предложение. А кандидатуры вам надо обязательно рассматривать, потому что может так оказаться, что вы найдете лучшее, чем моя персона, – она улыбнулась и протянула ему руку: – До свидания.
Вышла из машины, быстрым шагом направилась к подъезду. Илья смотрел ей вслед. «С характером, а ведь у меня нет уверенности, что она согласится работать с нами. Она права, надо рассматривать и другие кандидатуры. Кандидатуры есть, да мне почему-то не хочется другую кандидатуру, – на этой мысли он скривился в усмешке. – Вот это и интересно, почему тебе надо, чтобы она была рядом?» Его размышления прервал водитель:
– Илья Сергеевич, к вам завтра во сколько подъехать?
– Олег, надо быть в семь тридцать. Едем в горисполком, мне назначено на восемь утра, опаздывать нельзя. До свидания.
Машина отъехала, а Илья стоял на тротуаре. Домой идти не хотелось – отношения с женой не ладились последние несколько месяцев, часто её по вечерам не было дома, приходила поздно, говорила, что у нее много работы. Он удивлялся: какая работа у нотариуса по вечерам? Но вопросов не задавал, считал, что очередной кризисный этап семейных отношений лучше пережить мирно – негативных эмоций хватало в профессиональной сфере. Был бы ребенок – наверное, Ольга была бы другой, но родить жена не может, таков вердикт врачей, а из детского дома они решили ребенка не брать – есть племянница Анечка и племянник Сережа, дети сестры Ильи, Валентины. Есть с кем пообщаться и зарядиться детским оптимизмом – и в тоже время не имеешь никакой заботы, так сказала Ольга, а он согласился, мысленно себе тогда добавил, что при его занятости на работе на детей нет времени, а при живом отце растить безотцовщину безнравственно. Аня и Сережа уже подростки и в гости к дяде приходят редко и общаются неохотно. Ольга всё чаще становится мрачной, замкнулась в себе, стала говорить, что жизнь однообразна и утомительна. Его напрягают такие её разговоры, но вступать в дискуссию ему не хочется – конструктивизма в них никогда нет, а слушать монологи жены на неудавшуюся жизнь не хочется. Для себя он решил: пусть идет всё так, как идет, он менять по своей инициативе ничего не будет. «Конформист ты», – назвал себя однажды Илья.
Стоял на тротуаре Илья и размышлял, что же произошло за последние несколько недель, что впервые он так сильно ощущает, что ему не хочется сейчас разговаривать с Ольгой, видеть её уставшее и недовольное лицо, укоряющие глаза. И перед ним возникло лицо Насти, живой взгляд её зеленых глаз, то удивленный, то задумчивый; вот они широко распахнулись, а тут смотрят узкой щелочкой, с легким недоверием. Он замотал головой так сильно, будто что-то стряхивал с нее, и усмехнулся: «Задела тебя, профессорша!» И решительно пошел к дому.
