Снова Саша очутился в неизвестном огромном пространстве над которым колыхалось бирюзовое небо. Это было прекрасное место… такое свободное и душевное, что не хотелось его покидать. Воздух там был сладок и лёгок, пропитан запахом душистых трав и дождя. Он вновь стоял на водной глади, такой же чистой, как и в первый раз, лишь кувшинки на сей раз плавали рядом с ним, колыхаясь от ряби. Вода отражала небо, и создавалось ощущение, что он полностью окружен этим завораживающим небосводом. И сверху, и снизу, везде оно бескрайнее, высокое и невероятно красивое небо.
Передо ним стоял Градатский, его ноги были немного опущены в воду, но в целом он был такой же, как и всегда, одетый в свой коричневый плащ и чёрные ботинки. Он стоял, раскинув руки в разные стороны, его губы резво шевелились, пытаясь что-то сказать. Однако Саша не мог разобрать и слова, пусть был совсем рядом. Эти странные бессвязные звуки смешивались с морским гулом. Боровский приметил, что у Градатского растерзана грудь. Она была ужасна на вид, её будто расцарапали людские ногти, длинные и кривые. Но рана вовсе не кровоточила, кровавые потеки высохли, изобразив странный символ похожий на круг. Градатский же улыбался своей привычной улыбкой, никак не обращая внимание на рану. Наконец Боровский смог понять всего одну его фразу, короткую и непонятную: «Так значит время ещё не пришло». Градатский прищурил глаза и, покачав головой, развернулся. Внезапно расстояние между ними стало увеличиваться, мир растянулся и развел их по разные стороны. И тут он проснулся.
«Сон… Какой странный?»
Сон пробудил его посреди ночи, вновь покрыв потом и мурашками. После него он уже не мог спокойно спать.
Время шло, но Наталья Ульхина не выходила у него из головы. Он думал о ней всё свободное время. Нечто в этой девушке зацепило его, но что именно он не понимал. Эта внезапное знакомство пробудило в нём то же чувство, что в своё время пробудил Петербург, но сейчас оно во много раз напористей. Желание вновь увидится не покидало его, снова поговорить, услышать её чудный голос — всё это кипело внутри. Отчего то его поманило к чтению французских романов, коих было достаточно дома. Некоторые даже смогли растрогать. Вернулась тяга к поэзии, и его тетрадочка пополнилась парочкою лирических стихотворений. Их стало достаточно много, что натолкнуло Боровского на мысль унести их в «Современник», попытать удачу. На эту идею его товарищ ответил лишь саркастичной улыбочкой. Видимо она имела пророческий характер, так как один из сотрудников журнала, корректор, низенький плешивый мужичок, нелестно отозвался о его стихах, назвав их «высосанным из пальца ничего». Правда другой молодой человек, кудряш, приятно о них высказался, сказав: «Они неплохи, но сыры в своём виде, поэтому их следует как следует высушить, время и практика тебя печь».
Был канун Нового года. Город пропитался духом праздника, на центральной площади выставили высокую ель в колком зеленом наряде. Её украсили как красивыми игрушками, сделанными мастерами, так и не менее приятными самодельными детскими безделушками, вырезанными из дерева. Многие дома также украсили для праздника, в каждом доме было по ёлке, которую также старались нарядить. Дети находились в томительном ожидание подарков, судача кто что загадал. Боровский тоже вспомнил, как в детстве писал письма Деду Морозу и помогал это делать, тогда не умевшей писать, Тане. В их доме обычно ставили три ёлки. Одну в гостиной, где праздновали чисто семейным кругом, вторую уже в бальном зале, и третью на улице, она была самой большой, там уже все могли ею любоваться и праздновать, не важно крепостной ты или барин.
Шла затяжная буря, она стояла уже вторые сутки. За окном не зги не видно. Место действие всегда осталось неизменным, это был камин. В такую погоду он был еще более любим домочадцами. Огонь пищал, искрясь. Марья Петровна потеребила угли кочергой, и с позволения отошла ко сну, пока друзья остались возле теплого местечка. Мысль о приходе в холодную постель приводила их в ужас. Они просто молча уставились в алые брызги, немного улыбаясь. Оба молодых человека укутались в одеяла, и лишь их покрасневшие головы смешно торчали.
— Александр Александрович, как Вы относитесь к театру?
— Мне доводилось там быть всего пару раз, и оба раза я бодрствовал от силы два-три акта. Для меня слишком скучно, но в целом, если судить, скорее положительно, нежели иначе. Я знаю многих людей, кому театр приносит львиную долю удовольствия. А что?
— Нет, ничего. Мы с Вами имеем схожее мнение, правда я в состоянии вытерпеть не больше одного. Но буду честен, театр отлично убаюкивает, и сон, знаете, такой… мягкий и крепкий. Иной раз я посещал спектакли в пору бессонницы.
— Ха-ха, обязательно воспользуюсь Вашим опытом, как будет возможность.
— Отчего же ждать? У меня на руках имеются два билета, я собирался сходить под праздник, но боюсь в такую погоду я и носа не высуну. А Вы вон каждый день в такую пургу в университет ходите. Держите их. Пригласите кого-нибудь, скрасьте эти унылые будни добрым сном.
