Прежде чем двинуться дальше, мне следует упомянуть еще кое о ком, пусть и мимоходом. О молодом человеке, жившем со мной в одном коридоре. Имя ему было Томас Коуп, хотя все мы звали его Томми. Родом из Срединных графств, он изучал английскую литературу и был еще одним мальчиком из обычной школы, а значит, теоретически мог бы превратить наше трио «белых ворон» и потерянных душ в квартет. Но Томми для этого был чересчур нелюдим. Никого тише и застенчивее никто из нас никогда не видывал, и если не замечать его по пути в библиотеку или на какой-нибудь семинар, Томми не было видно вообще. Он промелькивал по Святому Стефану, не оставляя ни малейшего следа своим присутствием. Чем он занимается у себя в комнате, никто из нас понятия не имел. Иногда он обнародовал в журнале колледжа свои стихи — обычно вдохновленные какой-нибудь студенткой, к которой полыхал страстью на той конкретной неделе. (Его романтические увлечения характер имели мимолетный, но вместе с тем пылкий.) Однако выяснилось, что писал он и рассказы — и даже романы, которые начал издавать в годы, последовавшие за нашим выпуском. К большому нашему удивлению, кое-какие из них оказались умеренно сатирического свойства и, более того, с креном в политику, какового интереса у себя, пока учился, он не давал нам разглядеть ни в какой мере. Я, в общем, не слежу ни за чем подобным, однако мне известно, что одна из его работ — совершенная на втором курсе проба пера под названием «Экое замешательство» — пользовалась в литературных кругах, что называется, «скромным успехом». Кто бы мог подумать.
Когда же завершились 1970-е и начались 1980-е? Должен предупредить вас, что на этот вопрос есть ответ верный и ответ ошибочный. Вот маленькая подсказка: верный ответ — не «полночь 31 декабря 1979 года».
Я приступил к своему высшему образованию, когда мне было девятнадцать лет, — и девятнадцать лет, по моему мнению, совсем не возраст, чтобы поступать в университет, и уж точно не в Кембридж, и тем более не в колледж Святого Стефана. Мне кажется, что, вероятно — вероятно! — когда мне бы исполнилось тридцать, я б располагал необходимой зрелостью, чтобы справляться с переживаниями, какие свалились на меня в те три года. Но начать стоит вот с чего: кто в девятнадцать лет вообще знает, что делать со своей жизнью? Предполагается, что к этому возрасту вы уже решили, как собираетесь провести последующие пять десятков лет? Нелепо. Я поступил в Святого Стефана, чтобы учиться на медика. Но по-настоящему страстного желания стать врачом — в той мере, в какой я понимал эту профессию, — у меня не было. Сообщать пациентам с онкологическим недугом ужасную новость и проводить колоноскопии пожилым мужчинам — нет, не таково было мое представление о заманчивом будущем. Меня на том этапе больше интересовали история и философия медицины, и изучать мне было интереснее ум человека, а не его тело. Я выбрал естественные науки для аттестации «А»[51], потому что мои родители хотели, чтобы я учился дальше в этом направлении, но сердце мое оставалось с мистером Гордоном, моим великолепным учителем английского языка и литературы, и с писателями-радикалами, которых он советовал мне читать летом 1977-го — летом после моих «О»-экзаменов[52]. Он познакомил меня с Оруэллом и Золя, Брехтом и Селином. Писатели той когорты остались моими героями, и все годы в Кембридже меня чаще можно было увидеть с
Словом, я находился в поисках контркультуры. Что ж, желаю вам с этим успехов — осенью 1980-го в Соединенном Королевстве. В смысле музыки панк был, да сплыл, и теперь все открыли для себя синтезаторы и драм-машины и давай лепить ужасный робототехнический электропоп. («Новая романтика», ага!) Наша киноиндустрия испустила дух. Насколько я понимал (а знатоком я не был), британский роман был клубом старых белых мужчин, и все крутилось вокруг Фаулза, Голдинга, Кингсли Эмиса и Бёрджесса. Возможно, я не там искал. Феминизм протягивал копыта уже по меньшей мере лет десять, и несколькими годами позднее я наконец наверстаю, обнаружив Энджелу Картер, Кэти Экер и им подобных. Знай я чуть больше о том, что происходило во Франции, я, вероятно, уже читал бы Фуко, Лакана и Ролана Барта. Но в Британии даже интеллигенция левого толка (уж какая была), казалось, погрязала в прошлом, что типически подтвердил выбор в лидеры лейбористов дряхлевшего Майкла Фута[54].