Имелись, конечно, и исключения. Святой Стефан существовал не без своих очажков академического блеска. Наиболее примечательный из них таился в облаке престижа и загадочности, окружавших профессора Эмерика Куттса и его поклонников.
Куттс был доном философии, лет ему было к пятидесяти, и он уже почти двадцать лет состоял доном колледжа и одним из немногих среди донов, кто стяжал некоторую славу за пределами самого университета. Помимо устрашения студентов своими жестко традиционными трактовками Декарта, Гегеля и прочих столпов западного канона, он поразил всех, сочинив довольно известный путеводитель по философии («Как мышление способно улучшить вашу жизнь»), а следом — пространный политический очерк, который пусть и не продавался в тех же объемах, тем не менее стал по-своему даже более влиятельным. Назывался он «Как я стал консерватором» и после своей публикации в 1977 году быстро привлек внимание определенных политиков, в то время бывших в оппозиции, а именно Маргарет Тэтчер и ее идеологического гуру сэра Кита Джозефа[62]. Последовали, если верить слухам, приглашения на обед, и вот уж Тэтчер в своих интервью обозначала профессора Куттса как «моего любимого философа». Вскоре он сделался постоянным гостем телевизионных дискуссий, кои — ко всеобщему изумлению любого в наши дни, кому сейчас чуть меньше сорока, — были неотъемлемой частью тогдашних телепрограмм: серые мужчины нездорового вида в костюмах обсуждают за столом щекотливые темы на злобу дня развернутыми предложениями и с породистыми выговорами, после чего любезно соглашаются остаться каждый при своем мнении (в некоторых не проговариваемых, однако вполне определенных параметрах мнения приемлемого). Куттс в таких теледебатах стал своего рода постоянной фигурой, а также начал время от времени подписывать своим именем материалы в таблоидах правого толка, хотя ни для кого не было секретом, что сочиняли те статьи преимущественно его студенты, поскольку сам профессор языком популярной журналистики владел не то чтобы свободно.
Вскоре по прибытии в Кембридж Джо обнаружила, что научным руководителем по философии ей определили того, кого можно без особого преувеличения назвать звездой. Более того, — и это, возможно, буквальное определение крещения огнем — Эмерик Куттс был первым кембриджским доном, с кем она познакомилась в начале второй своей учебной недели, когда он пригласил ее на чай к себе на квартиру, чтобы обсудить образовательную программу того семестра. Судя по тому, как она рассказала об этом нам с Крисом, то было стрессовое переживание. После того как она явилась и устроилась в кресле, он спросил, не желает ли она чаю. Она ответила, что, дескать, да, чашке чаю была бы рада. Он спросил, какой сорт чаю она желает. Джо не знала, что чай бывает разных сортов. Она знала, что бывают разные
В изложении Джо профессор Куттс этой просьбой оказался в первую очередь позабавлен. Со всей возможной торжественностью он спросил:
— Жасминовый чай с молоком? Вы совершенно уверены? — так, что она тотчас осознала, что допустила оплошность, но отступать было некуда, и Джо забила этот гвоздь по шляпку:
— Мы дома всегда пьем его так. — На что профессор отозвался:
— Сколь необычно, — и очень медленно и осторожно вылил молоко из крошечного серебряного кувшинчика ей в чай, обретший отвратительный оттенок. («Он не был бурым, — сказала нам она, — он стал неким… молочно-рыжим».) — Стало быть, так все в Рэксаме пьют улуны? — спросил он, и вопрос этот запутал Джо дальше некуда, отчасти потому, что она прежде никогда не слышала слово «улуны», но еще и потому, что он, похоже, с чего-то взял, что она из Рэксама, и, вместо того чтобы предоставить ему заблуждаться все дальнейшие три года, она решила пресечь это в зачатке:
— Я вообще-то из Стокпорта.
Профессор Куттс спохватился:
— А! Прошу меня простить. — А затем: — Я не осознавал, что Стокпорт в Уэльсе, — еще один комментарий совершенно невпопад, ввергший Джо в еще большую путаницу, которую она попыталась распутать так:
— Стокпорт находится в Манчестере.
На это профессор откликнулся изумленным тоном: