Разделяли мое раздражение Джо с Крисом или нет, наверняка сказать не могу. Джо порассуждать о политике невозможно было уговорить никогда, а если вдруг и заикалась она, то взгляды ее оказывались довольно-таки серединными. Крис — случай более мудреный. Тогда как сам я голосовал в 1979-м за лейбористов, тем самым не принимая никакой ответственности за только-только начинавший развертываться тэтчеровский кошмар, он в ту пор был слишком юн, чтоб голосовать, но однажды пьяным вечером поверился мне: если б мог, он бы, наверное, голосовал за Тэтчер. Но сказал он также, что за дальнейшие три года Святой Стефан несколько «радикализовал» и его, что довольно занятно, поскольку наш колледж — не то чтобы рассадник марксистской мысли. Имел он в виду, полагаю, вот что: большинство интересовавшихся политикой в колледже были правого толка и все до того ужасные, что хотелось лишь бежать опрометью в противоположном идеологическом направлении. (Имен, конечно, не называю. Ну, за исключением очевидного: да, я смотрю на тебя, Роджер Вэгстафф.)
Джо и Крис в любом случае попросту сосредоточивались на своих занятиях больше, чем я. Шел первый мой курс до клиники, и как бы ни пытался я увлечься хитростями гормональной активности, обаянием органелл или чарующими затейливостями кожных покровов, не лежало ко всему этому у меня сердце, вот и все. Люди, не жившие в те годы, полагают, что хоть тэтчеровец ты, хоть нет, 1980-е были по самым скромным меркам эпохой динамичной, но, как уже намекал, я не считаю, что десятилетие и впрямь началось, а в том, что касается вузовской жизни, уровень моей собственной энергии куда более соответствовал порожнему концу 1970-х — годам Кэллахэна[55] с их апатией и параличом. Вечера я коротал, потягивая пинты «Гиннесса» в баре колледжа или, еще того хуже, перед телевизором в общей гостиной младшекурсников, где, развалившись в креслах, все настоящие никудышники и бедолаги глазели в пространство или в дерганую черно-белую картинку телеэкрана. Днем бывало получше, поскольку интеллектуальной пытливости посещать хотя бы сколько-то лекций мне все-таки хватало.
Лекций, впрочем, не медицинских. Студентом я в этом отношении был не очень сознательным (за что поплатился на первых годовых экзаменах). Я ходил с Джо на ее лекции по философии или с Крисом на его исторические. Иногда я даже брал быка за рога и отправлялся в то место, которое стало у меня на некоторое время любимым на весь Кембридж, — на факультет английского языка и литературы. То был с виду неказистый современный ансамбль зданий на Грейндж-роуд неподалеку от величественной Гилберт-Скоттовой Университетской библиотеки[56], но в моих глазах факультет был неотразим. Начать с того, что там водилось несметное множество студенток, и все они были куда привлекательнее и шикарнее, чем изучавшие медицину. Более того, все они носили под мышкой «Волны» и «Грозовой перевал», а потому всегда имелась манящая перспектива погрузиться с ними в увлекательную беседу о литературе. (Нет, в действительности этого со мной ни разу не случилось.) Мне та среда казалась возвышенной и экзотической, там сам воздух словно бы постоянно бурлил