Как-то раз в тот первый Михайлов триместр я посетил подобную лекцию в битком набитом зале, читал ее один из тех модных персонажей, — «Беккет и актерский дуэт». Я тогда как раз осваивал «Малоун умирает», а потому лекция оказалась в самую жилу. В основном речь шла о «В ожидании Годо» и о том, как образы Владимира и Эстрагона основаны на Лореле и Харди[57], со всеми их шляпами-котелками и прочим. Вместе с тем оратор предложил и более общий взгляд, который мне показался очень интересным. Так же, как герой пьесы, сказал он, будь то Эдип, Гамлет или Артуро Уи[58], зачастую архетип, символизирующий индивидуальное сознание любого человека, актерский дуэт есть простейшее представление всего человеческого общества. В комическом взаимодействии Лорела и Харди — или Эбботта и Костелло[59] — возникает микрокосм того, как все люди взаимодействуют друг с другом: раздражение, недопонимание, соперничество, но вместе с тем и полная взаимозависимость, а также — в случае величайших дуэтов — настоящая и несокрушимая любовь. Взгляните на Владимира с Эстрагоном, сказал он, взгляните на Лорела с Харди или даже на Моркэма и Уайза[60] — и вы увидите предельно упрощенный образ более-менее действующего общества. Люди в отчаянных попытках как-то ладить друг с другом, иногда едва способные вытерпеть несносное поведение своих собратьев-землян, но ни один не в силах обойтись без другого.
То, что он упомянул Моркэма и Уайза, показалось мне интересным. В то время, то есть в начале 1980-х, они всё еще появлялись на телевидении (я видел их, сидя в общей гостиной младшекурсников за несколько вечеров до этой лекции), но смотрелись старовато, а их программа уже проскочила зенит. Тогда трудно было представить, с какой нежностью их будут вспоминать сорок лет спустя. Но если посмотреть в то прошлое отсюда, причину, думаю, можно понять. Тогда, в 1970-е, когда телевизионные программы, подобные их, собирали иногда до двадцати миллионов зрителей, люди, мне кажется, верили в общество другого рода. У нас в то время был образец: более-менее организованное, более-менее функционирующее, удерживаемое как единое целое убеждением, что все не должно распределяться чересчур уж не поровну. Оно, конечно, было несовершенно, то общество, в нем было полно несправедливости, несогласия и прочих ухабов на дороге, но оно прежде всего было сплоченным — вот как те актерские дуэты. В Британии мы, можно сказать, начали верить в такого рода общество в 1945-м, а перестали примерно сорок лет спустя, когда в людях начали поощрять представление о том, что значение имеют только индивидуальное счастье, индивидуальный успех, индивидуальные права. И вот теперь, в 2020-е, многие ностальгируют по той послевоенной поре. По времени, когда наши шляпы-котелки могли попасть под паровой каток, а наши песенно-танцевальные номера стать комически несуразными, но мы, во всяком случае, могли бы полагаться друг на друга — по крайней мере, могли бы прикрыть друг другу спину.
Я склонен считать одним из мощнейших знаков нового индивидуализма мобильный телефон — этот жалкий предмет, начавший жизнь как потешный пластиковый кирпич с радиоантенной, а теперь сделавшийся повсеместным и обязательным, сердцем и краеугольным камнем наших жизней. Помните, когда его запустили во всеобщий оборот в Великобритании? 1 января 1985 года. А помните, кто его запустил? Эрни Уайз, разумеется. Эрик Моркэм умер в предыдущем году, оставив Эрика одного, обездоленного; этот безупречный микрокосм общества, каким он и его партнер развлекали нацию много лет подряд, теперь навсегда был разрушен. Эрни остался один — подходящий символ нашего нового индивидуализма, оказавшегося (почему никто в свое время об этом не подумал?) другим именем одиночества.
Словом, пусть вам не говорят, что восьмидесятые начались, когда завершились семидесятые. Восьмидесятые начались 1 января 1985 года, когда Эрни Уайз совершил первый в Великобритании публичный звонок по мобильному телефону.
Между тем в Кембридже далекой осенью 1980-го мы все по-прежнему жили в глухомани.
Поразительно, до чего быстро я начал воспринимать Кембридж как должное — он мне даже прискучил. Что правда, то правда, я не уставал благоговеть перед красотой колледжей, в особенности Святого Стефана — перед высокомерной грандиозностью его Двора Джозефа, суровым очарованием здания библиотеки «Гриф»[61] XVI века постройки и даже часовней колледжа, где, разумеется, и ноги моей не бывало после краткого визита в рамках экскурсии для первокурсников в первую же неделю. Контраст с домашней средой был попросту слишком велик, и от него я отделаться не мог нисколько. Однако поражало меня и то, что многие студенты оказались невероятно бестолковыми и нелюбопытными, а косность представлялась одним из первейших свойств, какие требовались от кембриджского преподавателя (особенно на медицинском факультете).