— Но у вас валлийский выговор, — что Джо собралась опровергнуть, но отставила, потому что никогда об этом раньше не думала, а вдруг у нее и
— Ну, Стокпорт, скажем так, не прямо в самом Манчестере. Это часть территории, допустим, технически говоря, Большого Манчестера. — На что профессор Куттс откликнулся словами:
— А! Понимаю… то есть это предместье Манчестера, — тем самым вынуждая Джо осмыслить сказанное и настаивать, поскольку она понимала, что беседует с человеком, для которого точное словоупотребление чрезвычайно важно:
— Нет, это скорее не предместье, а отдельный самостоятельный городок.
Профессор Куттс обдумал ее слова и промолвил:
— То есть городок в городке, иначе говоря?
— Ну, не совсем, — ответила Джо, — поскольку Манчестер — большой город, не городок.
— Правда? Но ведь в большом городе, чтобы он был
— Так в Манчестере есть собор, — сообщила ему Джо, на что он ответил:
— В Манчестере есть собор? Вы меня ошеломляете, — после чего еще полминуты или дольше он бормотал себе под нос: — В Манчестере есть собор! «Манчестерский собор». До чего поразительно. Никогда такого не слышал…[64] — пока голос его не затих и не повисла лишь мучительная тишина, которую Джо заполнила, сделав первый неуверенный глоток чая и обнаружив, что его цветочная молочность отвратительна в точности настолько, насколько она и опасалась.
В общем и целом не самое многообещающее начало отношений учителя с ученицей, однако дальше все стало складываться получше. Джо была студенткой исключительно толковой и прилежной, и в последующие несколько недель эти качества завоевали ей уважение профессора Куттса. К середине пасхального семестра она в глазах своего августейшего наставника вознеслась так высоко, что оказалась удостоена исключительной чести: ее пригласили на один из его четверговых вечерних салонов.
Несомненно, в колледже Святого Стефана то был самый желанный счастливый билет. Никто не помнил, когда зародилась эта традиция, но Куттс устраивал эти вечера уже не менее пяти лет. Целью их было создание неформальной обстановки, в которой могли происходить политические, культурные и философские дискуссии, однако все считали, что не к одному этому сводятся салоны Куттса, и о них ходили всякие завиральные слухи, распространявшиеся в основном теми, кто ни на одном салоне не присутствовал. Болтали о тайных церемониях посвящения и переплетенной в кожу гостевой книге, где всем полагалось расписываться кровью, о клятвах преданности, приносимых на книге «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, о квартете студенток, развлекавших гостей пением ренессансных мадригалов и облаченных в просвечивающие табарды. Все это, заверила меня Джо, впервые посетив такую встречу, полная чепуха. Сказала, что ей пришлось выслушать исключительно сушеную речь об американо-китайских торговых соглашениях, а угощение свелось к небольшому бокалу тепловатого шардоне и плошке арахиса — и ничего более увлекательного. Да, это правда, у Куттса в комнате имелся клавесин (или то был клавикорд?), на котором кто-то из студентов, изучавших музыку, исполнил три-четыре прелюдии и фуги Баха, но одет он был прилично, к большому облегчению Джо (и, несомненно, всех остальных).
Выслушал я это с великим разочарованием, однако вскоре получил возможность соприкоснуться с истиной самостоятельно. К салону в конце летнего семестра мы с Джо уже предприняли ту краткую и обреченную попытку встречаться, а она так крепко втерлась в доверие к своему наставнику, что ей хватило смелости спросить, нельзя ли ей привести с собой гостя.
— Гостя? — переспросил он, глядя на нее таким манером, что она (как сама мне потом сказала) молила Господа, чтобы взгляд этот не подразумевался как игривый. — Вы хотите сказать, вашего молодого человека?
Она кивнула, и меня допустили.