Настал черед Турольда.
Поднялся Турольд величаво, откинул назад голову, выставил вперед грудь девицы Храфнборг – видит Бог, там было, что выставлять! – и Сигурд аж стиснул кулаки, весь побелел и затрясся. Турольд же, делая мелкие шаги и стараясь не растопыриваться, вышел на середину, и трубы играли дольше обычного: всем хотелось полюбоваться на красивую девицу Храфнборг.
Наконец юноши вскинули руки с плащом, и трубы смолкли. Четырехцветный плащ обхватил плечи Турольда, и он услышал тихий шепот эльф и втянул ноздрями запах бараньего руна, восемнадцать зим лежавшего в пещере. Увидел он и свет, падавший сверху, и волосы – красные, белые, черные, желтые, – которые за восемнадцать зим сделались одинаково серыми, седыми, – и жалость стиснула его сердце.
А эльфы пробирались пальцами в самую его душу и перебирали в ней одну складку за другой, но нигде не находили коварства, лжи или измены. Впервые за долгие годы была перед ними мужская душа, простая и ясная. Там и складок-то нашлось – раз-два и обчелся. И отступились эльфы. Турольд стоял, думая о том, как отливают в свете факелов пшеничные волосы девицы Храфнборг, как льется шелк с ее локтей, как изгибается ее стан и как величаво, неподвижно лежит плащ на ее широких плечах.
Тут вскочил Сигурд и заревел не своим голосом, затряс кулаками над головой, затопал ногами; залпом проглотил он вино из здоровенного кубка, смял его в пальцах и возгласил хвалу своей добродетельной невесте.
А Турольд одним движением сбросил плащ на руки юношей-хранителей и направился к своему месту. И когда Сигурд полез к нему распаленными мокрыми губами, Турольд отстранил его девственным жестом, и Сигурд покорился, как дитя.
Настал черед Квинталина. Быстро вскочила безобразная сестра красавицы Храфнброг и подбежала к юношам-хранителям, а те бесстрастно облачили его в плащ.
Что тут началось! Плащ то становился непомерно длинным, то вдруг втягивался почти под самые лопатки долговязого Квинталина; лица эльф мелькали в складках ткани, искаженные ужасом, болью, страхом; они въяве слышали безмолвную музыку квинталиновой арфы, и она разрывала их тонкие души на тысячи нитей; пытались они спастись от злого наваждения и выбраться из плаща наружу, и тянули руки, но за долгие годы утратили телесность и не могли освободиться.
Долго кривлялся плащ на спине Квинталина, потешая собравшихся; сам же Квинталин слышал каждый вопль эльф и страдал вместе с ними, и оттого безобразное лицо его искажалось презабавными гримасами. Наконец юноши силой содрали плащ с него и тычками прогнали Квинталина прочь.
Когда же вразвалку подошел карлик Грелант – тут-то из плаща и дух вон!
Переполох поднялся немалый, а Квинталин улучил момент и снова впустил в зал грифонов, и пока все гонялись за грифонами и спотыкались о собак и акробатов, Турольд подсыпал Сигруду сонного питья и подобрался к четырем юношам-хранителям, безутешно стоявшим вокруг плаща.
– Король прикажет отрубить нам головы, – сказал Красный Страж, он был старшим.
– Может быть, если мы напоим плащ своей кровью, он снова обретет жизнь? – предположил Белый.
– Не стоит ли нам воткать себя в эту ткань? – спросил Черный.
– Но ни один из нас не владеет ткаческим искусством, – напомнил Желтый и зарыдал.
Тогда Турольд сказал им:
– Идемте со мной, пока в суматохе вас не хватились. Ибо, сдается мне, Красный Страж прав: Блеоблерис не простит вам гибели плаща и того, что вы не сумели его охранить.
– Почему ты помогаешь нам? – спросил Белый Страж.
– Потому что я – единственная по-настоящему добродетельная девица в этом пиршественном зале, – сказал Турольд. – И плащ явил мою добродетель перед всеми. И поэтому мой брак с Сигурдом будет счастливым, ведь у меня есть против него неотразимое оружие: он грешен, как все мужчины, а я чиста и светла, как всякая девственница, не имеющая посторонних мыслей, помимо мыслей о ткачестве.
– Ты действительно умеешь ткать? – спросил Желтый Страж, утирая слезы.
Теперь, когда четверо юношей были испуганы, лица их перестали быть совершенными и сделались человеческими. Но Турольд на всякий случай уточнил:
– Вы люди?
– Да, и при том мужчины, – отвечал за всех Желтый Страж. – Поэтому мы не умеем ткать.
– Ну а я девушка и прекрасно все это умею, – сказал Турольд. – Равно как и мои безобразные сестры. Идемте же с нами.
И все семеро выскользнули из пиршественного зала и унесли с собой плащ.
А Храфнборг сидела в роще и то и дело ощупывала себя обеими руками; однако ее тело оставалось по-прежнему чужим, и там, где не должно было быть ничего, находилось нечто, а там, где было нечто мягкое и прекрасных очертаний, не было ничего, кроме твердых ребер.
Когда семеро беглецов вошли в рощу, она спала в огромной луже слез, и ее некрасивые мужские волосы плавали вокруг головы.
Красный Страж спросил:
– Кто это?
– Вы должны доверять мне, – сказал Турольд и обвел взглядом стражей, одного за другим. – Даже если я – не та, кем кажусь, и не тот, кем выгляжу, – верьте мне.
– Эльфы не нашли в тебе лжи и лукавства, – сказал Белый Страж. – Кем бы ты ни была, девушка, мы будем тебе верить.
