Правителем Гардарики и отцом Всеволода был в те годы Зигебанд; в жены он взял Алогию, деву неизвестного рода, но доблестную, и она в благодарность родила ему сына Всеволода. Была Алогия весьма мудрой и сведущей в ткачестве, и ей открывались вещи, от прочих людей скрытые, и вот как это происходило: стоило ей лишь сесть за ткацкий станок и задуматься, как руки ее сами собой создавали особенные узоры. Если вглядываться в эти узоры, открыв душу судьбе, то приходил ответ на любой вопрос и можно было увидеть прошлое и будущее любого человека.
Вскоре после рождения Всеволода Алогия ткала плащ для сына и среди переплетения нитей разглядела, что его ждет одинокое детство вдали от родителей, плен и безвестное существование; но гибели она не увидела.
Это очень опечалило Алогию, и она обо всем рассказала Зигебанду. С тех пор они не сводили со Всеволода глаз, а если им требовалось уединение, то оставляли его под присмотром одной нежной девицы и одного старого воина с изуродованным лицом. Это было сделано по совету мудрой Алогии, которая рассчитала, что воин непременно полюбит девицу и захочет постоянно находиться рядом с нею, а значит – и с ребенком; девица же воспылает отвращением к изуродованному воину и всю свою нежность обратит на воспитанника.
Ребенок же будет любить девицу за ласку, а воина – за то, что у него есть красивый меч, лук со стрелами и доспех, украшенный выпуклыми узорами.
У воина был только один глаз, он был высокий, с короткой шеей, и на левой руке у него не было пальцев.
Однажды – Всеволоду исполнилось уже восемь лет, – в замке Зигебанда и Алогии устроили большой праздник. Воин и девица неотлучно находились рядом с королевским сыном, хотя слышали музыку и шум веселого пира и сожалели о том, что не могут прийти на празднество. Так продолжалось долго, но вот пришел новый музыкант и пел так сладостно, что сердце девицы дрогнуло, и она, обо всем позабыв, бросилась бежать туда, откуда доносилось дивное пение. Она убежала так быстро, что никто не успел ее остановить.
Тогда воин поднял голову к небу, дабы вопросить богов о том, что всё это значит, и тотчас сверху, из-за туч, на него упал огромный гриф. В мгновение ока гриф выклевал воину последний глаз, так что тот сделался совершенно беспомощным. После этого птица схватила когтями Всеволода и взмыла в облака.
Когда Зигебанд и Алогия пришли туда, где оставили сына под присмотром двух его воспитателей, они увидели лишь слепого воина с залитым кровью лицом, но ни следа Всеволода не обнаружили. О том, что случилось с искалеченным воином и беспечной девицей, в этой истории больше ничего не говорится.
Всеволод же был крепко зажат когтями гигантской птицы и не знал, какая ждет его участь, хотя ни на что хорошее надеяться ему в подобном положении не приходилось. Наконец гриф начал опускаться и покинул заоблачные высоты. Он прошел сквозь облако, и это было похоже на путь через густой туман; а затем внизу открылся пустынный скалистый остров. Море опоясало его белым кольцом; волны же были почти черными. Гриф облетел остров и начал спускаться над самой высокой скалой. На ее вершине находилось большое гнездо, и Всеволод увидел разинутые клювы чудовищных птенцов. Он понял, что гриф предназначил его в пищу своим детям, и закричал птенцам:
– Эй! Поглядите-ка, как я мал и тощ! Неужто мое жалкое тельце насытит всех вас?
Птенцы отвечали ему голодными голосами, а самый большой из них схватил Всеволода и вылетел с ним из гнезда, желая расклевать мальчика единолично, вдали от алчных братьев и сестер.
Но птенец хоть и был велик размерами, а все-таки недостаточно силен, ни крыльями, ни разумом; недолгое время летел он со Всеволодом в когтях, но быстро выбился из сил и устроился передохнуть на ветке сухого дерева, росшего неподалеку. Ветка подломилась под птенцом и Всеволодом, и оба они упали на землю; только птенец сломал себе шею и издох, а Всеволод остался жив, но одинок, и отныне ждало его горькое детство вдали от родителей.
Он поднялся на ноги и пошел по острову, но нигде не встречал ни признака человеческого жилья. Он взбирался на скалы и заглядывал в расселины, он бродил по берегу и всматривался в волны. Так прошел и день, и другой; Всеволод ослаб от голода и лег на прибрежных камнях.
Но вдруг он услышал шаги и голоса, и к нему осторожно приблизились три юных девы, не старше двенадцати лет.
У них были длинные распущенные волосы серого цвета. Одежда их была зеленой, потому что они сплели ее из мха.
Всеволод слышал, как они разговаривают между собой, и одна из них сказала:
– Должно быть, это морское чудище. Не будем прикасаться к нему, иначе оно заразит нас безобразными бородавками.
Вторая ткнула в него палкой и сказала:
– Я думаю, это горный гном. Он мал размерами и злобен, и совсем не похож на нас, а таковы могут быть только горные гномы.
Третья же проговорила:
– Кем бы он ни был, мне жаль его, ведь он одинок, как и мы.
Тут Всеволод понял, что эти девы никогда прежде не видели мальчика, и потому не понимают, кто он такой. Поэтому он подал голос и сказал:
