На третий день пришлось устроить привал, дабы уступить дорогу буре, что направлялась с юго-запада на северо-восток. Это был тот самый зловещий буран, в чреве которого бесновалось племя ужасающих тварей. Выходит, неспроста Руб-Эль-Хали слыла недоброй молвой среди путешественников, торговцев и обыденного люда. Но Хаким отметил, что никаких явственных доказательств доселе никто не приводил, - просто поверье. С уходом бури далеко на северо-восток, караван вновь двинулся в путь. Оставшуюся дорогу проделали в полнейшем безмолвии. Хаким признавался: природный настрой пустыни невольно нагнетал богохульные мысли и вселял в сознание навязчивые образы потусторонних кошмаров. Тем не менее, великодушием провидения, всем членам караванной команды удалось покинуть средоточие безумства целыми и невредимыми. На северо-западе Руб-Эль-Хали, один из передовых верблюдов, кой добился подобного чина за повиновение и усидчивость, неожиданно заупрямился, сбросил наездника и престранно зафыркал на темноватый бугор в песке. Отец Хакима велел осмотреть объект вызвавший негодование у мудрого животного. «Это человек! Он дышит! Скорее, лекаря сюда, - затрубил один из воинов». Караванный лекарь незамедлительно ринулся к месту находки. Это был я!.. сильно исхудавший, мучаемый обезвоживанием, истерзанный и подавленный, но все же живой! По словам Хакима, со времени находки в пустыне и до поры исцеления, меня нещадно лихорадило, и слугам пришлось применить бечёвки, дабы лекарь мог поить меня водой и неким живительным варевом. На пятый день Хаким получил задание присматривать за мной. На мой вопрос «откуда такие почести к инородцу», юнец ответил, мол, накануне отцу привиделся сон, где он бродил по зеленному берегу, поросшему «черно-белыми деревьями» и высокой травой, чуть севернее, на холме возвышался чудесного вида дом. Ноги несли его к дощатому причалу, где он находил загадочное письмо, содержащее странную просьбу: спасти в пустыне чужеземца, коему отведена пророческая судьба. Засим было сказано «не тщись искать его, он сам тебя найдет, просто следуй тропой своей». Во время рассказа, я моментально сделал вывод, что и тут, стало быть, имеют место потусторонние подоплеки. «Берег, поросший черно- белыми деревьями и высокой травой» - то брег пруда моего пруда, где красуется дощатый причал, и растут чудные березы. А белый дом чудесного вида на северном холме... ну конечно, - это же моя усадьба! Провидению до некой поры было угодно сдерживать меня в рутине разумного бытия, ввиду отведенного мне, как подчеркнул Хаким, пророческого удела.
Я же поведал Хакиму о своих злоключениях в пустыне, и про араба-безумца и даже о принижениях в попытках задобрить его. Юнец пытливо выслушивал рассказ, предвкушая интересные сюжетные обороты. Но при упоминании о заккумах, угловатых тварях, чьи конечности напоминали сучья гнилого дуба, лицо юноши помрачнело, и он неистово задрожал. Пришлось искать подходящий аргумент, лишь бы успокоить сие чадо мракобесного времени. Заккумы не питали дружелюбия к человеческому роду, а значит попадись я им в руки, растерзали бы в мгновение ока. Возможно, зловещие образы плодила агония на пару с взбесившимся разумом. Я размышлял вслух, пытаясь выискать ответ на вопрос «как же мне удалось пережить нападения заккумов», и наряду с этим утихомирить юнца. Но в думах мельтешила менее утешительная версия: возможно, меня засыпало песком и твари в порыве безумной вакханалии, обошли мимо. Однако я не посчитал должным говорить о ней Хакиму.
Конечной точкой караванного маршрута был город Дамаск, собственно в нем я и прибывал. Вечером следующего дня я, иже с юным собеседником, толковали о делах житейских на балконе. Невообразимой красоты град, будто сошедший со страниц восточной сказки, предстал моему взору. Богатый, живописный, пронизанный шелком и бархатом. Нас окружали невысокие домики с узорной кирпичиной кладкой. Улицы были наполнены шумом восточного базара, а чарующая музыка ребаба благовеянно витала над городом. Вдали возвышались минареты, поблескивающие алым отблеском на закате. Я был погружен в таинство востока, о коем прежде, далее материнских уст на ночь не слыхивал. Где б ни скользил мой взгляд, всюду зияла изысканность и убранство. Я не мог свести взгляд с этих красот, - город пленил бы мой взор на века, коль в благом дурмане не воссияла бы мысль о возвращении в родную Калугу.
Наш квартал по существу был населен самыми влиятельными людьми Дамаска, и по традиции располагался на возвышенном участке города, дабы символично подчеркнуть превосходство. Нижние кварталы представляли собой эдакий лабиринт из узких улочек, наполненный разномастной челядью; вечные споры, потасовки, торги да клубящийся дым – вот охарактеризовать сию безродную мешанину. И так изо, дня в день, я все чаще выявлял сокрытые причуды города.
4.
