Хромой поступью, да всхлипывая на каждом шагу, я направился к месту, где безумный наездник поправлял узду скакуну. Ценности во мне араб не заприметил, токмо искоса одарял равнодушным взглядом, вслед за чем возвращался к работе. Я подошёл к нему, схватил за локоть и принялся неистово упрашивать, дабы тот взял меня в путь. Меня даже не интересовала конечная точка маршрута, ибо всяка бесовщина виделась краше гибели в песках. К своему удивлению и немалому ужасу, я вдруг заговорил на абсолютно чуждом наречии, хотя и мыслил на родном русском языке. Немало дивясь наваждению иного слога, я обещал арабу знатную плату и часть своих земель, коль тот вызволит меня из пустыни. Не всякого рода самодур в силах отвергнуть столь баснословную плату. Однако на нечестивца, чей рассудок обветшал для мирских утех, пуще кафтана, что сидел на нём, уловки не действовали. В порыве отчаяния я стал трясти истукана за локоть моля о помощи и снисхождении. Наконец, араб соблаговолил обернуться в мою сторону. Он нахмурил брови и указал корявым пальцем на юго-запад, я отвёл взор и обомлел от узренного кошмара. На нас, сотрясая геенским ревом пустыню, надвигалась чудовищная и неумолимая в своей безудержности песчаная буря, - незыблемая и смертельная, точно чумной дым, исторгаемый из чрева катабасиса. В сопровождении язвенного нимба молний, песчаные столпы рвались ввысь чуть ли не до самого неба. Настоящий ад, порожденный силами природы, надвигался на нас, расстеливши во все дали свою тлетворную ауру. И даже ныне, во время письма, длань моя и иже с ней сознание дрогнут, когда в памяти всплывает колоссальный в своей кошмарности облик стихии.
-Заккумы, - сипло прошипел он.
Расстояние между нами и бурей, располагало к тому, чтобы оседлать верблюда и стремглав помчаться прочь от песчаного безумия. Ошеломленный доселе невиданной жутью, я сжал десницу араба, что было мощи, и принялся умолять его. И вновь столкнулся с неучтивым, сияющим пустотой взглядом. Когда же араб вскочил на верблюда, то я, наплевав на дворянскую честь, пал ниц перед ним и животным, в стремлениях возжечь в нем искру жалости. Я молил безумца с искренностью, с коей не тягался бы и Флягин, умоляющий христианских миссионеров вызволить его из плена татарского. Безумец хлестнул верблюда и умчался вдаль. А я, оскорблённый и раненный, все ещё стоял на коленях и ревел как дите.
Буря неуклонно наступала. Я забрался обратно на вершину бархана. Огромные песчаные волны вздымались ввысь, и рассыпались на крупицы, порождая новые. Но что-то, опричь мощи и вздымающих к небу фигур песка, обличало противоестественную сущность пустынного катаклизма. Невзирая на скудные знания о музыке, я выказал ряд факторов. Богомерзкому реву урагана аккомпанировали несколько партий: первая принадлежала плещущему до небес песку, вторая, солирующая, – вою ветра, третья, - барабанная дробь, – раскатам грома. А чьи же порочные десницы сеяли скрежет, цоканье, перетекающие в какофонию четвертой партии? Ответы на сей вопрос был найден по сокращению расстояния меж мной и бурей. Стоило обострить взор, как чувство безбрежного потрясения сызнова овладело мной. В чреве песчаного хаоса, под прикрытием беспроглядного тумана я узрел легионы тех самых тварей, что обитали на дне космического колодца. И я обязан воздать хвалу своему разуму, за преданность и стойкость при виде орд ярящихся демонов, веками обгладывавших кости заблужших меж мирами путников. Я улавливал взглядом все более и более диковинных представителей невиданной расы. Оголтелая несуразица горней гнильцы, толкаясь и давя мерзейшим подобием конечностей своих сокровников, иные из коих являли варварское насмехательство над понятием жизни, с сатанинским гвалтом приближалась ко мне.
Пропади всё пропадом, - подумал я, - я не собираюсь умирать. Моментально вскочив на ноги, я ринулся здравой прытью на северо-восток. Но, как бы я не тщился, как бы страх не приурочивал меня, пешим ходом от бури не ускользнуть! Она и они все ближе и ближе, слух закупорил пронзительный скрежет иже с богомерзким гоготанием древовидных тварей, коих безумный араб окрестил Заккумами. Вихревый шквал опрокинул меня оземь, и стал я ползти точно раненное животное. Провидение смилостивилось, - оно окормило очи мои песком, огородив от пагубно близкого взгляда на чудовищ.
Слышимость окончательно поникла в жутких раскатах грома, и я почувствовал прикосновение колких десниц на щиколотке.
3
