Внезапно я услышал, как некто с удалью распахнул двери, чей душераздирающий скрип моментально развеял злосчастные образы. Видимость воротилась ко мне. Вокруг меня столпилась дюжина мужей в пёстрых туниках, отделанных блестящим орнаментом, да с тюрбанами на голове. Их смуглые лица и темные очи, в ввиду моей непривычки к темнокожим, вселяли недоверие. Дело в том, что бытие мое в больше степени протекало в Калуге, в окружении ясноглазых вятичей. Такими были мои родители, слуги мои, барышня коей я намеревался предложить руку и сердце, да и сам я, наконец, был таков. В виду горького опыта, полученного накануне, я пришёл к заключению, что это были арабы и, важно отметить, проявляли благосклонность, в отличие от их безумного единородца. Они взирали на меня приязненным, полным благого потрясения взглядом, поскольку русые инородцы нечасто забредали в здешнюю юдоль.
Комната наполовину пустовала, на полу аккуратно были разложены подушки поверх ковров, со стен свисали бархатные гобелены, расписанные арабским узором, а на маленьких столиках красовалась кухонная утварь. Воздух был пропитан благовонием лаванды, а из-за занавесок в комнату струились тонкие ленточки света. При виде сей благодати, недоразумение, сопряжённое с несусветной отрадой, баламутили разум: после жарчайшей пустыни, немоты, глада и жажды, оказаться в уютной комнатушке, в окружении благоразумных людей... Но как же буря и чудовища пришедшие с ней? Это мне ещё предстояло выяснить.
В комнату вбежал юноша, держа в руках расписной графин. Седовласый мавр велел ему напоить и развязать меня. Я с тревогой обсматривал свои десницы, ибо после всех падших на долю мою напастей, ручаться за их целостность я не мог. Но, то были всего лишь раны, неглубокие порезы да ссадины в некоторых местах; пальцы и перепонки – то что, порождало недюжинную тревогу, - находились в сохранности. И я с облегчением вздохнул.
Простояв кое-то время, арабские судари покинули помещение, оставив меня наедине с юношей. Последующие дни я провел исключительно в его обществе. И стоило бы напомнить, что по невообразимому закону я прекрасно смыслил в чуждом мне ранее диалекте, и мог свободно выражать мысли на нем. Юнца величали Хакимом, пятнадцать лет отроду, привыкший, как говорится, к спартанской обстановке. Общение наше протекало в форме рондо, где рефреном являлось лишь время снеди. Тот неусыпно рассказывал мне о причудах и странностях своего мира и требовал от меня того же.
Юноша поведал о том, как попал я к ним. Сам он приходился приемным сыном, а по совместительству и правой рукой одного из преуспевающих купцов на всем полуострове. Совсем недавно их караван воротился с югов. Путь их пролегал чрез красную пустыню, называемую Руб-Эль-Хали, где по поверьям гнездились чёрные бесы краха. На дворе стояло сумрачное время мракобесий и посему отец Хакима, отправляясь в странствия, всегда заручался большим отрядом воинов и брал с собой, по меньшей мере, одного муллу. Два дня и две ночи караван шел своим ходом, не встречая каких-либо преград на пути; по ночам муллы освящали каждого воителя. С заходом солнца, на горизонте нарождались блещущие огоньки, преисполняя страхом души караванщиков. Ни один из вояк тогда не осмеливался отпустить рукоять своего шамшира.
