Как безотрадно было сызнова впадать в омут бесчувствия, ибо в такие моменты совладать ранимой душой было непомерно тяжко, в то время, как мертвящий лик беспредельного страха усиливал натиск. Мне виделась оказия на бархане в совсем иных тонах: вновь я возвращался в красную пустыню; претерпевал вереницу недугов; видел людскую фигуру на вершине бархана; окликал её, но вместо супротивного безумца, ко мне оборачивалась жуткая тварь и сокрушительным ударом склизкого щупальца, что произрастало из лоснящейся чернью пасти, повергала меня оземь. Удар приносил с собой слепую боль. Упав ничком, я, порядком опешив, принялся лихорадочно ёрзать на месте в стараниях перелечь на спину. Когда же мне это удалось, я завидел, как тварь, невыразимым способом, начинала разрастаться в размере. Мрак скоропостижно охватывал пустыню: небо поникло в ядовито багровый цвет, а тяжёлый воздух заполонили монотонные гулы демонического бытия. Загрохотала канонада громовых раскатов. В небе, точно язва на недужном стане, расширилась овальная брешь, и зловещие тучи завели свой порочный хоровод вокруг нее, точно предвещая бурю. Песок обернулся в твердую сажу, соседние барханы - в черные скалы. Меж тем ранившая меня тварь продолжала расти все выше и выше, пока не обратилась в линейный поток мертвенного света, вперившийся во чрево небесной воронки. И забурлили меж скал стремнины мутной жижи, от коей кипящим потомком вздымались ввысь клубни непроглядной вони. Корчась от боли, я подтянулся к краю скалы, и чуть было не озверел от необъятного, неисчерпаемого смрада. Зрелище, представшее моему взору, было столь богомерзко и отвратительно, что всякому художнику из рода людского, сколь далеко бы не зашедшему в своих изощрениях, пришлось бы основательно поразмыслить, прежде чем воплотить ЭТО на полотне. Я невольно стал свидетелем рождения непостижимого по своей омерзительности чада. Из зловонной пучины один за другим показались: сморщенная голова, она же и тельце, с дрыгающимися отростками по бокам, отвратительные ручки, хвост…
-Из гноя зарождается новая жизнь, о, как это восхитительно! – послышался сзади голос араба.
Я повернулся. Промелькнул блеск клинка шамшира…
В холодном поту да с исступленным криком я пробудился на мягкой койке. Гонимый пережитками видений, кои побуждали к слепорождённой борьбе за жизнь, хотел было вскочить с места, но к ужасу своему не смог взметнуть длань подалее локтя. Некто чрезмерно расчетливый подсуетился сковать меня прочной бечевой, во время беспамятства. Последующие моменты я, пребывая в завесе незрячести, тщетно тужился вырваться из спасительного плена. Я сеял тёплую ауру помещения, обильной бранью, водружённой необузданной яростью, с коей хотелось бы вспарывать воздух десницами, и коя отягощалась крепостью пут.
Неистовства мои были приостановлены нагрянувшей болью в области затылка. Я вертелся с боку на бок в стремлении унять колкое биение. Чувство было сродни страшному сну, виданному в юности, где мой набожный отец пытался засечь матушку, чья голова неведомым образом поросла опарышами. Они спадали с её истекших очей, роем копошились в гниющих устах, и мерзостно сокращаясь, выглядывали из проушин на челе, висках и затылке. Взмолясь к небесам о милостыни, коль по роковой ошибке принял недуг благоверной за поселение беса, отец беспрерывно наносил удары топором, отсекая материнские конечности. Кровь буйно струилась и окрашивала интерьер залы в греховный багрянец. Всё это время, я недвижимо восседал на коленях в дальнем углу, будучи не в меру ошеломлен зрелищем рдяной вакханалии. Когда же отчая длань нанесла финальный удар, раскроивший материнский череп, он неожиданно перевёл взор в мою сторону и зычно погрозил «ах ты детище бесовское, доколе здрав я, опочиешь и ты». Перемаранный кровью да клочьями плоти убиенной супруги, тот зашагал ко мне с бердышом наперевес. Я перепугался насмерть, вскочил с места и ринулся к двери, но та не поддавалась. Отец схватил меня за плечо и отбросил на пол. Высясь надо мной, тот с немыслимой удалью воздел топор и нанёс удар! Затем я проснулся средь ночи и метнулся к окну, дабы глотнуть свежего эфира.
Перед глазами калейдоскопом вращались диковинные картины: под натиском геенской мощи причудливые башни и расписные колонны обращались в бранную груду камней, а иже с ними утрачивали стать и могущественные стены, древние храмы, библиотеки и университеты. Гибельная волна сплошь окутывала долы, когда же смертельные пары улетучивались, то на месте цветущих краев, зияя черным тленом, мертвела выжженная пустыня. А чрез века, руины сказочного града становились пристанищем рогатых бесов, чьи клыки тысячелетиями стачивались о людскую кость.
