Оставалось уповать на последний шанс. И подведи он меня, век бы воли не видал в каторжной чуме безрассудства. Я вспомнил, Оку, её размеренное и гармоничное течение; вспомнил вечерние посиделки с кокеткой Катей, когда каждый миг блистал экой феерией незыблемых чувств; вспомнил так же свою оранжерею. Мысли о возвращении в былое благоденствие, подпитывали мужество до самого конца. Я скрестил пальцы рук на затылке, прижал подбородок к груди и дал такую тягу, с которой может сравниться, ну разве что сила бурлаков тянущих расшиву. Первые три попытки окончились полным крахом, зато четвертая обернулась для меня двойным успехом: во-первых, я, наконец, принял положение, сидя, а во вторых, я прозрел!
Было бы сущей нелепостью рассматривать представшую взору панораму, как очередной виток тесьмы предшествующих заключений. Меня окружали громоздившиеся друг на друга песчаные гребни. Они высились повсюду и окаймляли горизонт. Красное солнце с изощрённым пристрастием испепеляло округу, а кипящий воздух прожигал ноздри яко раскалённое олово. Я находился в чуждом мне краю - в гибельно красной пустыне, необъятной, неприветливой и безмолвной точно сама смерть. Гонимый свирепым гладом и жаждой, я подняться на ноги и побрёл в ближайшие окрестности. Кончено, деяние это не граничило со смыслом, но, всяко, прельщало куда более, чем праздное гниение на месте. Вокруг властвовал унылый тропический пейзаж: ни единого деревца или ручейка, лишь возвышающиеся вокруг да около, песчаные исполины. Натуженная опасливость жалила мысли неверием в иссохшую безмятежность обстановки, она тщилась выискать иную, сокрытую явь происходящего. Верности ради стоит отметить, что дьявольское недоверие обладало и светлой стороной: оно понуждало меня колотить пустоту, в надежде выбраться к гипотетическим воротам, высящимся на рубеже былой жизни и песчаного забвения. Темная же сторона, как отметил ранее, внушала скрытую угрозу в лживом молчании барханов. Что если они, - казалось бы, безобидные олицетворения пустынного рельефа, - в действительности имеют совсем иную природу, - природу темного и древнего разума, что поджидал нас за гранью реальности? Мои страхи к одушевленной и хищной яви барханов, распалялись краткими песочными струями, учащенно скатывающимися с вершин. Уж не дрожь ли неведомого чудища порождала их?
Ноги шли наперекос друг другу. Зигзаговидной походкой, да крепко сцепив руками недужившую голову, я направился к вершине ближайшего бархана. Треклятая жара, приумножила натиск так, что с каждой минутой требовалось приложить все больше усилий, дабы сделать шаг. Должно быть, я походил на гордую шхуну, чьи белоснежные паруса, в пику всем напастям погоды, продолжали тянуться ввысь из бурлящей пучины.
А у подножья ближайшего бархана, когда изнеможение захлестнуло через край, стало ясно, что вверх, в моем положении, забраться людским методом не получится. Оставалось лишь ползти, сподобившись мерзкому насекомому. И благо, маячившая в раздумье надежда, могла сподвигнуть на любые унижения. Я наклонился, уперся руками в песок и пополз к вершине. И тут я, впервые за все время странствования по этим окаянным чертогам безумства, залился слезами. Дикий рев отчаяния и ужаса эхом пронёсся над вершинами барханов. Вот так вот, накануне я втихаря насмехался над паршивой крестьянкой, овдовевшей за бунтарские наклонности муженька, а нынче сам был пронизан чувством, подле которого горесть потери близких покажется упоительным сном.
Я продолжал ползти, яростно швыряя песок по сторонам. Одежда обернулась сплошными лохмотьями, страшно было представить, как я гляжусь со стороны: молодой человек, облачённый в бедняцкое тряпьё, ползет вверх по песчаному склону, одержимый неистовым рёвом, в след которому, с реющим чёрным знаменем в руках, шествовало безрассудство. Я почти было добрался до вершины бархана, как вдруг меня постигла неудача - не сумев совладать гневом, я, превзойдя себя в ярости, с коей безудержно и бессмысленно швырял песок в стороны, не удержался на склоне и кубарем покатился вниз. Ритмичный хруст суставов и костей рокотал меж барханов. В небо, что не доля, устремлялись яростные вопли. Я опасаюсь что времени, отведённого на изложение сего письма, непозволительно мало для полного описания дьявольской боли, усиливавшейся с каждым переворотом.
