Приземлился я лицом в раскаленный песок и где-то с полминуты лежал бездыханный, засим моментально оклемался, вскочил на ноги и одарил солнечное небо добротной порцией брани. Но не тут-то было. На северо-востоке, на вершине одного их барханов, мой взгляд столкнулся с человеческой фигурой. Одно горемычное чудо краше другого, - подумал я. Разум буквально низвергнулся в стремнины упований, невзирая на сомнения, относительно людской принадлежности фигуры. Однако и на мираж она не походила. Когда же я приметил, что фигура неблагосклонно обращалась к кому-то на противоположном склоне бархана, то выбросил из головы все неясности и стремглав заковылял в её сторону. Будь то даже главарь пустынных разбойников, славящийся омерзительным обхождением с подданными, я все равно тщился поговорить с ним. Незнакомец был облачен в потрепанный арабский кафтан, подчеркивающий его сутулую фигуру. Потускневший орнамент на рукавах свидетельствовал о некогда былом величии одеяния. Головным убором незнакомца был ветхий платок, опоясанный кожаными жгутами на макушке.
Движимый безрассудным упорством, я одолел расстояние до вершины ближайшего к северо-востоку бархана, где стоял загадочный арабский сударь. Порою, изощрённой порцией бездумной любови к бытию и слепого упования на спасительный проблеск, можно перебороть и самый ярый недуг. Мне удалось приблизиться к арабу почти бесшумно. Во многом тому сопутствовал безудержный гнев, изливающийся в адрес бедняги на противоположном склоне – бесноватым ором незнакомец заглушал самого себя. Стоя на шаг позади озверевшего смутьяна, я кое-то время робел окликнуть его, ибо колкие узы предосудительности несколько укрощали слепорождённый запал стремлений. А вдруг ко мне обернется, не человек, а бесформенная масса с расползающимися в стороны воронёнными щупальцами, или, того хуже, - сгусток зловещего морока? Рисковать нечем, - подумал я, обратив трепет вспять, - краше быть в мгновение ока растерзанным неведомой тварью, нежели томительно гибнуть в агонии жажды и крепнущего умопомрачения. С оными думами, я робко дернул юродивого за плечо. В ответ получил сокрушительный удар локтем с разворота и пал оземь! Хотел было встать и проучить нечестивца, но все благородные позывы вытрясла дрожь, порождённая чувством жгучей стали клинка у выи. Тот смотрел на меня обезумевшими зеницами, точно в недалёком прошлом был очевидцем грандиозного катаклизма. От напряжения чело умалишённого поросло паутиной вен, а зубы зловеще скрежетали сквозь повязку, прикрывавшую нижнюю половину лица – бедняга давненько увяз в трясине безрассудства, и нечто извне все это время морило его разум безмерными ужасами. Оно брало его в путешествие по тёмным чертогам султана всех демонов, заставляло лицезреть, как под влиянием колоссальной мощи рушится некогда величавый город Сарнат и как океанские пучины нещадно поглощают таинственный Р’льех. В глубине души я проклинал умалишённого араба, самым что ни наесть острейшим злословием, не ведая о вышеупомянутых событиях.
Дерзновенный араб все ещё не спускал глаз, временами поглядывая то на лезвие, то на меня. Я поднял руки в знак своей безоружности и отсутствия дурных намерений. Незнакомец приподнял брови, и вены исчезли с его запёкшего чела. Он обернулся на юго-запад и овеял пустынную ширь с недюжинным подозрением. Уж ни сошёлся ли араб со мной во мнении насчёт диковинных песчаных струек? Немного помешкав, тот, наконец, он убрал шамшир обратно в ножны и побрел вниз с бархана на северо-восток, - в ту сторону, куда совсем недавно низвергал град проклятий и брани. Приложив немало мощи, я встал на ноги и последовал за ним с возрождённым чувством осмотрительности. В раздумьях созревали иглистые доводы, гласящие, что араб счел мою шкуру «чрезмерно недостойной» и спустился с бархана, дабы отдать приказ своим головорезам обчистить и растерзать меня. Уразуметь, что все это лишь плод дьявольского и безустанного в своём разгуле воображения, мне удалось, достигнув северо-восточного склона песчаного холма. Чашей излияния брани оказалась не гурьба разбойников, а лишь невинный верблюд, кой чрезмерно долго справлял малую надобность. Впервые, за время каторжных странствований, лицо моё прояснила улыбка.
