– Ты совершенно прав, – неожиданно легко соглашается мальчик. – Но это – правота логики, а она ничем тебе не поможет. Ты сам загнал себя в ловушку. Ты не можешь доказать, что я существую независимо от твоего сознания, и вместе с тем не можешь доказать обратного. Следовательно, ты не можешь найти ответ на главный вопрос – насколько истинны мои слова.
– Примерно, так! – подтверждаю я.
– Вот мы и подошли к тому, что является философской подоплекой мироустройства. Логика, как ты сам убедился, не в силах помочь тебе ни в познании самого себя, ни в познании мира. Нужен другой инструмент, более эффективный, но вся беда в том, что человечество уже почти разучилось им пользоваться.
– И какой же это инструмент? – спрашиваю с вызовом.
– Вера!
Мне понравилось, как он вывернулся. Мне вообще начинает нравиться этот поразительно отчетливый сон, содержание которого напоминает модернистский спектакль.
– Вера? В наше трудное время это не модно! – восклицаю с усмешкой.
Но внутреннего собеседника смутить нелегко, и он вновь находит безукоризненный ответ:
– Время потому и трудное, что все меньшее число людей верит, а все большее – сомневается. Боюсь, человечество рискует потерять почти все, что было дано ему изначально.
– Кем дано? – криво улыбаюсь я.
– Самой природой! – скромно отвечает он.
– Тебе-то какое дело до человечества?
– Личное, как легко догадаться. Я – отражение сознания всего одушевленного мира, а не только плод твоего воображения. Как ты думаешь, откуда оно возникло, это сознание? – интересуется мой собеседник, и голос его при этом приобретает странное гулкое звучание, словно мы находимся внутри огромного барабана.
– Откуда возникло? – переспрашиваю я. – Да ниоткуда! Само собой появилось.
– Само собой ничего не создается, только разрушается. Неужели ты этого не знал? – Мы поменялись местами, теперь уже в его голосе сквозит ирония.
– Ну хорошо, предположим, я с тобой соглашусь. Допустим, все развивается по некому плану. Мне-то что с того?
– Мы сделали еще один важный шаг! – Мальчик явно удовлетворен. – Итак, ты согласен, что мы существуем не в мире абсолютного хаоса, и что есть некая сила, способная противостоять всеобщему разрушению?
– Пожалуй, да! – соглашаюсь неохотно. – Но трудно представить такого паренька, как ты, в роли этой силы.
– Да, трудно! Чтобы объять необъятное, одного воображения недостаточно, – без тени смущения заявляет мальчик. – Поэтому в человеческом сознании неведомое всегда является в образе того, что ему знакомо, что не может испугать.
– Иначе говоря, в твоем образе, – подытоживаю я, – поскольку ты, по твоим словам, и есть высшая материя. Только, боюсь, ты на нее не очень похож.
– Да, но я похож на тебя, а это важнее! – немедленно находится он. – Это поможет понять тебе, что Бог не может существовать отдельно от сознания людей, и как каждый человек становится Его частицей, так и Он становится частицей каждого.
Паренек дал наконец имя высшей силе, которую якобы представлял, и, конечно, имя ей было Бог. Очень напыщенно, но не очень убедительно. Лично во мне нет ничего божественного, и я спешу об этом сообщить:
– Не думаю, что во мне есть что-то от Бога! Скорее, я одержим тем, кого зовут иначе. Самокритично, правда?
– Самокритично? Вот уж не сказал бы, – вздыхает он. – От себя ведь ничего не скроешь, а мы с тобой по определению – одно целое. Но ты ошибаешься в главном: не существует ни дьявола, ни ада!
– Перестань! – ухмыляюсь я. – Тогда кто же постоянно строит Богу козни?
– Вы, люди. – Он как никогда серьезен. – А следовательно, он сам.
– Здорово! – В моем тоне столько яда, что сейчас этот мальчик им захлебнется. – Если ада не существует, значит, я ничем не рискую. Раз моей душе не гореть в пламени, то и раскаиваться ей, согласись, не с руки!
– Ты неправильно все представляешь, – терпеливо произносит паренек. – Есть нечто худшее, чем гореть в аду.
– Перестань! Что может быть хуже, чем постоянное страдание! Уж мне-то это известно.
– Забвение намного хуже, – угрюмо сообщает он.
С мальчиком вообще происходит нечто странное: лицо его покрывается тонкой сеточкой морщин и как бы размазывается по плоскости, становясь двухмерным. Больше всего он сейчас напоминает старинную икону.
– Похоже, ты вот-вот одеревенеешь! – злорадно сообщаю я.
Ответа нет, поскольку губы паренька сомкнулись в скорбно изогнутую линию, а тусклые белила, которыми его образ был набросан на деревянное полотно тысячи лет назад, начали пузыриться и осыпаться. Очевидно, с исчезновением этого призрачного персонажа закончится и мой странный сон. Можно вздохнуть с облегчением и надеждой: я просыпаюсь, следовательно, я существую.
– На твоем месте я бы не радовался!
Тот же мелодичный голос, но уже из-за кадра. Он доносится из тьмы, окутавшей противоположную сторону комнаты, и тональность его теперь кажется зловещей.
– С тобой все в порядке? – интересуюсь я.
– Со мной – да!
– Почему же я тебя не вижу?
– Потому что твое сознание угасает. Ты умираешь, и этот процесс, к несчастью, нельзя остановить.
