Невысокий седой человек, шедший впереди, был, по всей видимости, отцом Дины. Люди, составляющие его свиту, мне не понравились. На таких ребят я насмотрелся в свое время в Одессе: на пляже в Отраде у них был свой уголок, никем не отгороженный, но за границы его никто из посторонних никогда не переступал. У некоторых из парней были мертвые глаза, у других, наоборот, настолько пронзительный взгляд, что от него по телу пробегали мурашки. Впрочем, я их не боялся: кое с кем из этой компании мы еще с детских лет гоняли мяч на спортивных площадках прибрежной зоны, и трогать меня без повода они не стали бы.
– Этот? – спросил один из сопровождавших, указав пальцем на меня, и управляющий стыдливо кивнул.
Я даже не заметил, кто из телохранителей нанес мне удар, просто оказался на полу, а белый потолок кухни начал раскачиваться из стороны в сторону над моей головой.
– Отведите его пока в подвал! – сдержанно распорядился хозяин виллы, и меня тут же подхватили под руки и поволокли к лестнице. Особо не церемонились, бить начали уже по дороге, а внизу взялись за дело по-настоящему. От каждого хука в челюсть голова звенела, как корабельная рында, но еще более неприятными оказались удары в живот: после очередного тычка в солнечное сплетение меня стошнило прямо на лакированный туфель одного из карателей, что вызвало дружный смех у остальных. Никто не собирался давать пояснения, а любая моя попытка вымолвить хоть слово немедленно пресекалась ударом по скуле. Такое на редкость приятное времяпрепровождение продолжалось не менее четверти часа, после чего мое сознание пришло наконец к очевидному выводу, что пора отключиться.
А начиналось все на удивление хорошо. После внеочередных муниципальных выборов в одесской мэрии в который раз сменилась власть, и процесс этот, подобно волнам от брошенного в воду камня, пошел распространяться по городским подразделениям. Оказалось, что и в управлении культуры чиновники теперь новые: я их не знаю, но они обо мне осведомлены. В кабинете шефа женщина с умными глазами посмотрела устало и, отложив в сторону исчерканный фиолетовыми каракулями тетрадный лист, поинтересовалась:
– О стипендии Бродского слышали?
– Откуда? Люди мы провинциальные, невежественные. Чай, не в столицах живем!
Получить стипендию Бродского – мечта поэта, не меньшая, чем пресловутая «знойная женщина»! Любоваться два месяца итальянскими красотами за чужой счет, – что может быть привлекательнее для чувствительной славянской души, обожающей халяву?!
Взглянув с неодобрением, руководящая особа выдавила из себя заготовленную заранее фразу:
– Исполком городского совета в целях развития и поддержки литературного процесса принял решение учредить муниципальную стипендию для одесских поэтов, подобную стипендии Бродского. Мы провели творческий конкурс для определения стипендиата этого года, выбор пал на вас.
Она замолкла, высказав то, что должна была высказать, и явно не желая опускаться до детальных пояснений. Я же был настолько огорошен, что вообще потерял дар речи. После неловкой паузы женщина вновь подвинула к себе недочитанное письмо и сухо произнесла:
– Подробности узнаете в отделе охраны культурных ценностей.
Но и у почтенной Светланы Ивановны, одной из немногих чиновниц, уцелевших после кадровой чистки, много выведать не удалось.
– Никогда у нас ничего подобного не случалось! – заметила она столь сокрушенно, будто учреждение стипендии для местных поэтов сулило одни неприятности.
– Интересно, с чего это мэрия так расщедрилась? Насколько я понимаю, поэзия депутатам до фени.
Замечание мое показалось даме хамским, но, поморщившись, до ответа она все же снизошла:
– Исполком своих денег не дал ни копейки, постарались меценаты.
Оказалось, что кому-то из местных богатеев пришла в голову мысль, копируя замечательное деяние Иосифа Бродского, отправить одесского поэта в дальнее зарубежье, дабы он ознакомился там с красотами природы и достижениями цивилизации. Выбрана была Испания: жизнь в тех краях дешевле, чем в Италии, что позволяло существенно на проекте сэкономить. Удивительно, но, как и подвизавшиеся на ниве муниципальной культуры чиновники, никакой радости от этой затеи я не испытывал. Подумалось сразу о Наташе: как же мне прожить-то без тебя эти два месяца, милая?! Тянул две недели, а потом не выдержал и во время очередного конспиративного свидания в любимом нашем кафе спросил:
– Я тебе не надоел еще?
Так и не привыкнув к глупой моей иронии, она ответила серьезно:
– Не надоел и не надоешь.
– Жаль, а то меня на пару месяцев отправляют в места не столь отдаленные. Раньше проштрафившихся поэтов в Одессу ссылали, Пушкина, например, а теперь все наоборот. Власть мельчает.
– И что они хотят?
– Послать меня подальше.
– По конкретному адресу или вообще?
– В Испанию.
Она оживилась.
– Правда?! Рассказывай!
– Исполком учредил стипендию для поэтов. Два месяца в Барселоне или Мадриде на всем готовом. В общем, мечта, претворенная в жизнь!
– Ты не рад?
– От счастья места не нахожу!
– Что тебя беспокоит?
– Не хочется мне уезжать, Наташенька!
