– Я написала о Венеции в своем дневнике, могу показать записи.
Отыскав нужное место, она протянула мне тетрадь. Почерк девочки был далек от каллиграфического, да и разбирать буквы в свете маломощного фонарика оказалось непростым делом, но все же мне удалось прочесть:
Парадоксально, но именно в Венеции – городе любви – мне больше всего хотелось одиночества.
Шеренги домиков, размытых акварельными подтёками сырости, вели к сердцу города – площади Сан Марко. От вокзала Санта Лючия я добиралась до нее сквозь паутину узких улочек с магазинчиками, небольшими ресторанами, сувенирными лавками и толпами жизнерадостных туристов. Особенно впечатляли страдающие отсутствием логики ребята с надписями на футболках I love… New York, Frankfurt, Paris и ни разу Venice. Эти измученные солнцем «весельчаки» были повсюду, напоминая селёдок, косяками переплывающих от одной достопримечательности к другой. Они двигались с равными скоростями, и на каждом отдельном лице застыло выражение, общее для всей этой однородной человеческой массы, – туповатое изображение восторга от двухминутного созерцания всемирно известных произведений, независимо от того, была ли то скульптура из коллекции Пегги Гугенхайм или картина в галерее Академии. Они вели свои особые подсчёты увиденного, и столбики светящихся галочек постепенно выстраивались в их головах. Больше всего меня нервировало то, что они постоянно галдели, особенно русские, которые в представлении венецианцев отличаются особой крикливостью и мастерством показушно тратить деньги. Каждый официант в Венеции считает долгом уметь распознать русскую речь и выкрикнуть пару наших словечек. Иногда мне казалось, что именно для таких невежд и создана Венеция… Люди, омывающие руки и ноги в сточных водах венецианских каналов, заслуживают, без сомнения, обедов и ужинов, приготовленных в антисанитарных условиях местных ресторанчиков, платить за которые приходится втридорога. Сами же венецианцы садятся на поезд и через пять минут прибывают в Местры, где нет туристов и все – по-настоящему.
– Здорово написано! – воскликнул я. – У тебя литературный талант: и наблюдательность присутствует, и собственное видение темы.
– Мр-р-р! – промурлыкала Дина, не скрывая удовольствия. – Мама гордилась бы мной! Ей так хотелось, чтобы я училась живописи, но писательство тоже подошло бы. Представь, как здорово выходит: ты будешь заниматься своей поэзией, а я – прозой, и у нас появится замечательная возможность критиковать друг друга.
– Да, – согласился я, – причем начинать лучше прямо сейчас.
– Сейчас рано! – философски заметила Дина. – Я пока не настроена ссориться: ты мне слишком нравишься!
– Может, прочтешь еще один отрывок из дневника? – торопливо предложил я.
– Ты скользкий такой парень, все время увиливаешь от объяснения! – возмутилась Дина. – Только ничего у тебя не получится, все равно придется признаться.
– Признаться в чем?
– Да хватит тебе прикидываться! – возмущенно воскликнула Дина. – Ты должен решиться и сказать мне, нравлюсь я тебе или нет!
– Нравишься! – не раздумывая, ответил я. – Но это несерьезно, мы недостаточно знаем друг друга.
Смех Дины оказался таким громким, что я невольно взглянул на водную гладь акватории – не всплывает ли оглушенная рыба. Успокоившись, девочка заявила решительно:
