– Да выбрось ты ее из головы!
– Не получается! – сознался я.
– Ты же любишь другую!
– Ну да, люблю.
– Так в чем дело?
– Сам не знаю. Удалось-таки Дине меня зацепить, хотя к любви это отношения не имеет. Не смогу объяснить толком, как у нее получается, но с Диной интересно!
– Девчонка классная, – согласился мой друг, – да только теперь тебя и близко к ней не подпустят.
– Оно, наверное, и к лучшему.
– То-то ты такой счастливый! – ехидно заметил Роман. – Места от радости не находишь.
– Да жалко ее. Ты не видел, какие у Дины были глаза, когда мы прощались.
– Извини, не обратил внимания. Зато имел возможность наблюдать, чем вы с ней на крыше занимались, – хихикнул Роман, но замолк, поскольку в его светлой голове возник новый вопрос:
– Слушай, если бы мы с Дорой не застукали вас на горячем, чем бы вы занимались дальше?
– Ну посидели бы еще немного – и пошли спать, – не очень уверенно ответил я.
– Каждый в своей кроватке? – хихиканье Романа перешло в откровенный хохот. – Ну насмешил!
– Можешь не верить! – произнес я сухо.
– Да верю, верю. С тебя станется!
В порт я вернулся заполночь, успев как раз к прибытию лодки. Как только Хоакин с присущим ему блеском ввел ее в узкий просвет меж яхтами, Дмитрий выбросил на берег шканцы, и мне оставалось только их закрепить. Дина, выпорхнувшая на берег первой, сразу оказалась рядом.
– Представляешь, Хоакин учил меня управлять лодкой! – возбужденно сообщила она.
Меня поразило благодушное настроение ее тетушки, осторожно перешедшей на пирс с помощью Дмитрия. Ко мне Дора Аркадьевна обратилась весьма приветливо:
– Наша девочка в любом деле добивается успеха.
Минут пять мы вели светскую беседу вчетвером – Хоакин застрял в рубке! – обсуждая красоты ночного побережья, что выглядело со стороны как встреча добрых друзей, и только одно обстоятельство, на которое и Дора Аркадьевна, и Дмитрий старательно не обращали внимания, придавало этой идиллической картине определенное внутреннее напряжение – в течение разговора взгляд Дины ни разу не оторвался от моего лица.
Так мы и стояли, отдавая дань правилам хорошего тона; но когда приличия соблюдены, все равно приходит время прощаться, и вот уже я, выйдя на дорогу, машу рукой отъезжающему белому кроссоверу, а он, набрав скорость и просигналив на прощанье, скрывается за поворотом. Его отъезд знаменует окончание внешне тривиальной, но в действительности насквозь фальшивой сцены, в которой мирно сосуществуют горькая правда и такая же горькая ложь, а драма и комедия переплелись так, что уже никому не удалось бы отделить их друг от друга. Разочарованный, я направился к лодке, ставшей моим домом. Хоакин, выезжавший из порта, улыбнулся и поднял кверху большой палец, но что означал этот жест, я так никогда и не узнал.
А в каюте ждал сюрприз – дневник Дины, лежавший на столике под кофейной чашкой. На закладке в середине тетради было написано:
Пожалуйста, прочти только эти страницы! Там о маме. Твоя Дина.
Из десяти слов, составивших текст записки, самыми желанными оказались два последних. Приняв душ, я забрался в постель и начал читать дневник.
