В Эсперансе всегда много маленьких детей, и на них можно вдоволь насмотреться, следуя по единственной дороге (она же торговый ряд), что ведет от пристани до двух основных достопримечательностей, а именно – католической церкви и баскетбольной площадки (футбольное поле находилось немного в стороне). Так что Райя была не единственной, кто брал с собой ребенка. Торговка пончо, например, приходила с тремя детьми, старшему из которых было не больше пяти лет. Торговка банановым хлебом – с двумя. В каждой тиенде вы обнаружите под прилавком коробку с малышом, который либо спит, либо мусолит во рту тортилью, либо пытается встать, хватаясь ручонками за ящик с морковью или луком.
Единственное, что отличало Райю от остальных мамочек, был ее возраст. Ведь остальным – не считая тех, кто родил уже по шестому или седьмому ребенку – было не больше двадцати. Если ваш малыш устал или проголодался, вы даете ему грудь и продолжаете заниматься своим делом. Райя же могла воспользоваться лишь бутылкой с соской.
Все дети были черноволосы и смуглы, как и их родители – коренные жители. Но Алиша, хоть и жила как остальные, все же оставалась гринго. Ее покойная мать была любительницей итальянской оперы, ее старшая сестра жила в городе и училась в университете. А отец был коренным калифорнийцем и имел адвокатский диплом.
Так что Алиша и остальные дети в Эсперансе принадлежали к разным мирам. Райя разговаривала с ней на английском, но подбиралась и к испанскому, купив англо-испанский разговорник. Алише еще не было и года, а Райя уже использовала в общении с ней испанские фразы, пока что в виде вводных слов
«
Произношение у Райи было ужасное, но Алиша обожала слушать ее. Порою я останавливалась рядом с Райей, дивясь на эту женщину и этого ребенка. Прямо сейчас они жили настоящей счастливой жизнью – гораздо более счастливой, чем в других семьях с их домами и машинами, качелями, непомерно большим количеством игрушек, с их компьютерами и внушительными банковскими счетами.
Прямо сейчас Алише нужна была Райя, а той – Алиша. И больше они ни в чем не нуждались.
Иногда, стараясь помочь семье (отец давно умер, мать вечно пьяная), Кларинда торговала сумками, которые шила на пару с Амалией. И это был не какой-то там ширпотреб, продающийся в торговых рядах. Под руководством Амалии Кларинда украшала лямки разноцветными камешками, а из распоротой одежды с блошиных рынков делала роскошную шелковую подкладку с потайными кармашками, куда вкладывались какой-нибудь замысловатый камешек, ракушка или пуговица (чего только не было в закромах Амалии).
– Не вздумай продешевить, – предупреждала Кларинду Амалия, когда, подхватив с полдесятка таких изделий, девочка в первый раз отправилась с ними на рынок.
Еще у Амалии была любимая поговорка, вычитанная ею в журнале Глории Стайнем[170] (одна из забытых вещей в кафе у Гарольда). «Женщина без мужчины – как рыбка без зонтика». По какой-то причине вторая часть напрочь выпала из ее головы.
–
Рыбок Кларинда любила, так что почему бы и не побыть ею? Главное – не оказаться пронзенной гарпуном Паблито.
Стояли восхитительные ноябрьские дни, когда сезон дождей уже закончился и все вокруг цветет, а воздух прозрачен, как хрусталь. Я отправилась в деревню за манго, из которого Мария намеревалась приготовить соус сальса к рыбе.
Я зашла к Гарольду, чтобы выпить смузи: люди-ящерицы, как всегда, расположились за своим столиком. Пепельница была полна окурков, Карлос и Винсенте потягивали пиво, а Хуан уже перешел на ром с колой.
Увидев стоящую возле их стола девочку, я крайне обеспокоилась. Это была Кларинда: она бойко пыталась разрекламировать свои чудо-сумочки, чтобы рептилии купили хотя бы одну. Было в этой рядовой на первой взгляд сценке что-то порочное – словно ты надкусила фрукт, а он на поверку оказался гнилым.
Я любила Кларинду не меньше, чем Амалия, за ее живой ум и легкость в общении. Будь она взрослой женщиной, такую манеру разговора можно было бы принять за кокетство. Но ведь она, девочка, имела дело с рептилиями.
