Адан служил Саурону и говорил порой дикие вещи, мог передать Саурону их разговор, но он был добрым и искренним. Эллет не верила словам Марта, ибо он был обманут, но доверяла поступкам.
Март с сочувствием смотрел на Линаэвэн. Быть может, хотя бы сейчас она одумается?
— Госпожа моя… Я не уверен, что мне под силу сделать то, что было бы легко сделать тебе. Я могу, по твоему желанию, просить Повелителя отдать мне еще одного из твоих спутников, но… Это то же самое, что просить отдать мне одного из врагов. Как это возможно? Если бы хоть кто-то согласился забыть вражду, препятствий бы не было, но ты не хочешь так поступать и другие тоже.
Март вдруг отчетливо понял, что не может простить эльфам-воинам, что ни один из них не прикрыл свою спутницу. А раз так — то пусть они получают, что заслужили.
Линаэвэн услышала в словах Марта не только сочувствие и мягкий отказ, но и новый упрёк, что она не делает ничего ради своих. Собравшись с духом, тэлерэ представила себе Арохира, Долхэна, Кириона, Нэльдора… Они были в подземельях, и их пытали.
— Я не могу помочь им, — взгляд тэлерэ стал твёрже. — Тогда я должна разделить их участь, быть с ними. Это единственный путь, — это, как считала Линаэвэн, был единственный путь, при котором ей не за что было бы укорить себя; и не было сомнений и метаний: верно ли она поступает? Но сейчас дева пыталась помочь горцу, можно ли было бросить его, даже не пытаясь вытащить из-под власти Саурона? Когда им дали так мало времени. — Я не ухожу сейчас; но ты слышал слова своего господина: через три дня я должна оставить тебя.
— Ты никому не поможешь, если отправишься вниз, — рассерженно ответил Март. — Ты боишься выдать что-то за беседой, так почему ты думаешь, что не расскажешь все, что знаешь, под пыткой? Ты думаешь, ты тверже камня? Если тебе есть, что скрывать, то ты всеми силами должна стараться избежать допросов, а не стремиться к ним.
— Твои слова разумны, но у меня есть три причины, Март. Первая: я думаю, что всех пленных не будут допрашивать одновременно. Моих товарищей не будут трогать в то же самое время, как меня. Вторая… и на ужине, и после меня справедливо упрекали, что я принимаю ванну, трапезу, покой в то время, как мои товарищи остаются в подземельях. Это был не мой выбор, но это так. Я не знаю, что они претерпели там, но знаю, что кто-то, вначале отказавшийся идти в гости, после согласился… Их не допрашивали, но они страдали, тогда как я оставалась и остаюсь в тепле и покое. Я не должна была принимать это, но разделить общую участь. И если приняла временно, то не насовсем. Третью причину объяснить сложнее, и прежде я спрошу тебя… Как думаешь ты сам, зачем твой повелитель так хочет, чтобы мы пришли к нему в гости, что даже готов не допрашивать нас ради этого?
В душе Марта поднималось возмущение, но он глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки.
— Я не понимаю тебя, Линаэвэн. С одной стороны, ты говоришь, что не можешь быть гостьей Повелителя и защитить хотя бы одного товарища, потому что боишься выдать что-то о тайне. С другой стороны, ты говоришь, что должна разделить судьбу своих спутников, быть может, отвлечь внимание от них на время, пока пытают тебя, и притом готова поставить под угрозу раскрытие всех своих тайн. Разве это разумно?
Март знал, что никуда эта девушка теперь не уйдет, он не даст ей, не позволит. Новое чувство, что он может теперь решать за другого, позволять или нет, всколыхнуло в горце что-то доселе неизвестное, но все же горец предпочел бы, чтобы Линаэвэн осталась с ним по доброй воле. А последний вопрос Линаэвэн вовсе привел беоринга в недоумение.
— Я ведь говорил уже тебе об этом. Повелитель хочет преодолеть вражду и закончить эту войну. Он предпочитает видеть вас гостями, не пленниками.
— Преодолеть вражду… — произнесла Линаэвэн. У Марта сложилось ощущение, что его вообще не слушают, потому что другие слова тэлерэ проигнорировала. — Тогда он мог бы согласиться на то, чтобы мы не вели беседы, по крайней мере, постоянно? Чтобы у нас и не было причины опасаться выдать тайну в разговоре?
Сомнение пробежало по лицу Линаэвэн, и она сосредоточенно задумалась. Она не сможет говорить с Сауроном хотя бы так же, как в прошлый раз, и её поведение наверняка будет сочтено нарушением условий. Саурон был врагом, и не следовало принимать его игры. Ни из страха не выдержать допроса, ни из желания сделать как лучше.
— Ты можешь спросить Гортхаура, хотя я думаю, он не согласится. Нет, всё-таки нет. Слишком важное было открыто в беседе с ним: так Гортхаур узнал, что мы из Нарготронда, так узнал и о части границ, даже до того, как я заключила пари, где сказала о южной… Я не думаю ныне, что окажусь умнее Гортхаура; насколько стойкой окажусь, не ведаю. Но если страшно и то, и другое, и последствия неведомы, лучше избрать то, что велит сердце, то, за что оно не осудит.
